Библиотека философской антропологии.

 

ГЕРБЕРТ МАРКУЗЕ

 

ОДНОМЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК

 

Herbert Marcuse.

One-Dimensional Man. Beacon Press, Boston, 1964.

 

 

Введение

Паралич критики: общество без оппозиции

Не служит ли угроза атомной катастрофы, способной истребить человеческую расу, защите тех самых сил, которые стремятся увековечить эту опасность? И в то же время усилия, направленные на ее предотвращение, затемняют поиск ее потенциальных причин в современном индустриальном обществе. Оставаясь нераспознанными, непредъявленными для всеобщего обо- зрения и атаки, они отступают перед куда более очевидной угрозой извне: для Запада - с Востока, для Востока - с Запада. Не менее очевидно, что жизнь превращается в существование, так сказать, на грани, в состояние постоянной готовности принять вызов. Мы покорно принимаем необходимость мирного производства средств разрушения, доведенного до совершенства расточительного потребления, воспитания и образования, нацеливающего на защиту того, что деформирует самих защитников и то, что они защищают. Если мы попытаемся соотнести причины этой опасности с тем способом, которым общество организовано и организует своих членов, то немедленно столкнемся с тем фактом, что развитое индустриальное общество растет и совершенствуется лишь постольку, поскольку оно поддерживает эту опасность. Защитная структура Введение облегчает жизнь многим и многим людям и расширяет власть человека над природой. При таких обстоятельствах наши средства массовой информации не испытывают особых трудностей в том, чтобы выдавать частные интересы за интересы всех разумных людей. Таким образом, политические потребности общества превращаются в индивидуальные потребности и устремления, и удовлетворение последних способствует развитию бизнеса и общественному благу. Целое* представляется воплощением самого Разума. Тем не менее именно как целое это общество иррационально. Его продуктивность разрушительна для свободного развития человеческих потребностей и способностей, его мирное существование держится на постоянной угрозе войны, а его рост зависит от подавления реальных возможностей умиротворения борьбы за существование - индивидуальной, национальной и международной. Это подавление, которое существенно отличается от подавления, имевшего место на предшествующих, более низких ступенях развития общества, сегодня действует не с позиции природной и технической незрелости, но скорее с позиции силы. Никогда прежде общество не располагало таким богатством интеллектуальных и материальных ресурсов и, соответственно, никогда прежде не знало такого объема господства общества над индивидом.

Отличие современного общества в том, что оно усмиряет центробежные силы скорее с помощью Техники, чем Террора, (XI Введение )опираясь одновременно на сокрушительную эффективность и повышающийся жизненный стандарт.

_____________

*Т.е. общество как таковое. - Здесь и далее под звездочкой примечания переводчика.

 

Исследование истоков этого развития и изучение исторических альтернатив входит в задачи критической теории современного общества, которая анализирует общество в свете возможностей (использованных, не- использованных или употребленных во зло) улучшения условий существования человека. Но каковы нормы, делающие возможной такую критику? Разумеется, здесь не обойтись без ценностных суждений. Если мерой для утвердившегося способа организации общества могут служить другие возможные пути, которые, по общему мнению, с большей вероятностью способны облегчить борьбу человека за существование, то для специфически исторической практики такой мерой могут быть ее собственные исторические альтернативы. Таким образом, с самого начала любая критическая теория общества сталкивается с проблемой исторической объективности - проблемой, которая возникает вокруг двух моментов, предполагающих ценностные суждения:

1) суждение, что человеческая жизнь стоит того, чтобы ее прожить, или, скорее, может и должна стать таковой. Это суждение лежит в основе всякого интеллектуального усилия. Оно является a priori социальной теории, и отказ от него (и это безупречно логично) равнозначен отказу от самой теории;

2) суждение, что в данном обществе существуют специфические возможности для улучшения человечес- кой жизни и специфические способы и средства реализации этих возможностей.

Критическая теория должна, (XII Введение) основываясь на эмпирических данных, показать объективную значимость этих суждений. Существующее общество располагает интеллектуальными и материальными ресурсами, количество и качество которых вполне поддается определению. Каким образом можно употребить эти ресурсы для оптимального развития и удов- летворения индивидуальных потребностей и способностей при минимуме тяжелого труда и бедности? Социальная теория не может не быть исторической теорией, т.к. история - это царство случая в царстве необходимости. Поэтому вопрос состоит в том, какие из раз- личных возможных и данных способов организации и использования наличных ресурсов обещают наиболь- шую вероятность оптимального развития? Попытка ответа на эти вопросы требует произвести ряд начальных абстракций. Для того, чтобы выделить и определить возможности оптимального развития, критическая теория должна абстрагироваться от существу- ющего способа использования ресурсов общества и обусловленных им последствий. Такой метод абстрагирования, отказывающийся принять данный универсум фактов как окончательный, обосновывающий контекст, такой "трансцендирующий" анализ фактов в свете их неиспользованных и отвергнутых возможностей присущ самой структуре социальной теории, которая противостоит всякой метафизике в силу строго исторического характера трансцендирования'. Эти "возможности" должны быть осуществимы силами соответствующего об- ' Термины "трансцендировать" и "трансцендирование" везде употребляются в эмпирическом, критическом смысле: они обозначают тенденции в теории и практике, которые в данном обществе "переходят (XIII Введение) щества, т.е. должны поддаваться определению как практические цели. Кроме того, абстрагирование от суще- ствующих институтов должно выражать действительную тенденцию, т.е. их преобразование должно быть действительной потребностью основного населения. Социальную теорию интересуют исторические альтернативы, которые проявляются в существующем обществе как подрывные тенденции и силы. Когда ценности, связанные с этими альтернативами в силу исторической практики, обретают реальность и становятся фактами, эти социальные изменения кладут предел теоретическим понятиям. Но в данном случае критика развитого индустриального общества наталкивается на ситуацию, которая, казалось бы, лишает ее всяких оснований. Технический прогресс, охвативший всю систему господства и координирования, создает формы жизни (и власти), которые по видимости примиряют противостоящие системе силы, а на деле сметают или опровергают всякий протест во имя исторической перспективы свободы от тягостного труда и господства. Очевидно, что современное общество, обладает способностью сдерживать качественные социальные перемены, вследствие которых могли бы утвердиться существенно новые институты, новое на- правление продуктивного процесса и новые формы человеческого существования. В этой способности, вероятно, в наибольшей степени заключается исключительное достижение развитого индустриального общества; границы" утвердившегося универсума дискурса и действия, приближаясь к их историческим альтернативам (реальные возможности)

- Здесь и далее под цифровыми сносками примечания автора.

(XIV Введение) - общее одобрение Национальной цели, двухпартийная политика, упадок плюрализма, сговор между Бизнесом и Трудом в рамках крепкого Государства свидетельствуют о слиянии противоположностей, что является как результатом, так и предпосылкой этого достижения. То, как изменилась основа критики, можно проиллюстрировать с помощью краткого сравнения начального этапа формирования теории индустриального общества с современным ее состоянием. В период своего зарождения в первой половине девятнадцатого столетия критика индустриального общества, выработав первые концепции альтернатив, достигла конкретности в историческом опосредовании теории и практики, ценностей и фактов, потребностей и задач. Это историческое опосредование произошло в сознании и политических действиях двух крупнейших противостоящих друг другу в обществе классов: буржуазии и пролетариата. Но, хотя в капиталистическом мире они по-прежнему остаются основными классами, структура и функции обоих настолько изменились в ходе капиталистического раз- вития, что они уже больше не являются агентами исторических преобразований. Всепобеждающий интерес в сохранении и улучшении институционального status quo объединяет прежних антагонистов в наиболее раз- витых областях современного общества. Что касается коммунистического общества, то технический прогресс обеспечивает его рост и сплоченность в такой степени, что сама идея качественных перемен отступает перед реализмом понятий лишенной взрывов эволюции. В отсутствие явных агентов и сил социальных перемен критика не находит почвы для соединения теории и (XV Введение) практики, мысли и действия и, таким образом, вынуждена взойти на высокий уровень абстракции. Даже самый эмпирический анализ исторических альтернатив начинает казаться нереалистичной спекуляцией, а подобные убеждения - делом личного (или группового) предпочтения. И однако: опровергается ли теория этим отсутствием? Перед лицом явно противоречивых фактов критический анализ продолжает утверждать, что необходимость социальных перемен не менее настоятельна, чем когда- либо прежде. Для кого? Ответ неизменен: для общества в целом и для каждого из его членов в отдельности. Союз возрастающей производительности и возрастаю- щего разрушения, балансирование на грани уничто- жения, отказ от собственной ответственности за мысль, надежду и страх в пользу власть предержащих, сохра- нение нищеты перед лицом беспрецедентного богатства являют собой наиболее бесстрастный обвинительный приговор - даже в том случае, если они составляют лишь побочный продукт этого общества, а не его raison d'etre*'. сама его всеохватная рациональность, которая обусловливает его эффективность и разрастание, иррациональна. Тот факт, что подавляющее большинство населения приемлет и вместе с тем принуждается к приятию этого общества, не делает последнее менее иррациональным и менее достойным порицания. Различие между ис- тинным и ложным сознанием, подлинными и ближай- шими интересами еще не утеряло своего значения, но * Рациональное основание (фр.). (XVI Введение) оно нуждается в подтверждении. Люди должны осо- знать его и найти собственный путь от ложного со- знания к истинному, от их ближайших к их подлинным интересам. Это возможно, только если ими овладеет потребность в изменении своего образа жизни, отри- цании позитивного, отказе,- потребность, которую су- ществующее общество сумело подавить настолько, на- сколько оно способно "предоставлять блага" во все большем масштабе и использовать научное покорение природы для научного покорения человека. Тотальный характер достижений развитого индустри- ального общества оставляет критическую теорию без рационального основания для трансцендирования дан- ного общества. Вакуум вкрадывается в саму теоретичес- кую структуру, так как категории критической социаль- ной теории разрабатывались в период, когда потреб- ность в отказе и ниспровержении была воплощена в действиях реальных социальных сил. Определяя дей- ствительные противоречия в европейском обществе де- вятнадцатого века, они имели существенно негативное и оппозиционное звучание. Сама категория "общество" выражала острый конфликт социальной и политической сфер - антагонизм общества и государства. Подобным же образом понятия "индивид", "класс", "частный", "семья" обозначали сферы и силы, еще не интегри- рованные в установившиеся условия,- сферы напря- жения и противоречия. Но возрастающая интеграция индустриального общества, лишая эти понятия крити- ческого смысла, стремится превратить их в операцио- нальные термины описания или обмана. XVII Введение Попытка вернуть этим категориям критическую на- правленность и понять, каким образом она была сведена на нет социальной действительностью, кажется с самого начала обреченной на регресс: от теории, соединенной с исторической практикой, к абстрактному, спекуля- тивному мышлению; от критики политической эконо- мии к философии. Идеологический характер критики обусловлен тем, что анализ вынужден исходить из по- зиции "извне" как позитивной, так и негативной, как продуктивной, так и деструктивной тенденций в общес- тве. Повсеместно мы находим тождество этих противо- положностей в современном индустриальном общес- тве - это целое и является нашей проблемой. В то же время позиция теории не может быть просто спекуля- тивной, она должна быть историчной в том смысле, что должна вырастать из возможностей данного общества. Эта двусмысленная ситуация ведет к еще большей двусмысленности. В нашей книге нам не избежать ко- лебания между двумя противоречащими гипотезами, утверждающими соответственно: (1) что развитое инду- стриальное общество обладает способностью сдержи- вать качественные перемены в поддающемся предви- дению будущем; (2) что существуют силы и тенденции, которые могут положить конец этому сдерживанию и взорвать общество. Я не думаю, что здесь возможен однозначный ответ. Налицо обе тенденции, бок о бок - и даже одна в другой. Первая тенденция, безусловно, доминирует, и все возможные предусловия для того, чтобы повернуть ее вспять уже введены в действие. Нельзя, конечно, отбрасывать возможность вмешатель- ства случая в ситуацию, но если только уразумение (XVIII Введение) того, что творится в мире и что должно быть останов- лено, не перевернет сознание и поведение человека, то даже катастрофа не сможет привести к переменам. Наш анализ сосредоточен на развитом индустриаль- ном обществе. Его технический аппарат производства и распределения (с увеличивающимся сектором авто- матизации) функционирует не как сумма простых ин- струментов, которые можно отделить от их социальных и политических функций, но скорее как система, а priori определяющая продукт аппарата, а также операции по его обслуживанию и расширению. В этом обществе аппарат производства тяготеет к тоталитарности в той степени, в которой он определяет не только социально необходимые профессии, умения и установки, но также индивидуальные потребности и устремления. Таким образом, предается забвению противоположность част- ного и публичного существования, индивидуальных и социальных потребностей. Технология служит установ- лению новых, более действенных и более приятных форм социального контроля и социального сплачи- вания. И, по-видимому, тоталитарная тенденция этого контроля утверждается еще и другим способом - путем распространения в менее развитых и даже до- индустриальных областях мира и путем создания сход- ных черт в развитии капитализма и коммунизма. Перед лицом тоталитарных свойств этого общества невозможно больше придерживаться концепции "ней- тральности" технологии. Технологию как таковую не- льзя изолировать от ее использования, технологическое общество является системой господства, которое зало- жено уже в понятии и структуре техники. (XIX Введение) Способ, которым общество организует жизнь своих членов, предполагает начальный выбор между истори- ческими альтернативами, определяемыми унаследован- ным уровнем материальной и интеллектуальной культу- ры. Сам же выбор является результатом игры господ- ствующих интересов. Он предвосхищает одни специфи- ческие способы изменения и использования человека и природы, отвергая другие такие способы. Таким обра- зом, это один из возможных "проектов" реализации'. Но как только проект воплощается в основных ин- ститутах и отношениях, он стремится стать исклю- чительным и определять развитие общества в целом. Как технологический универсум развитое индустриаль- ное общество является прежде всего политическим уни- версумом, последней стадией реализации специфичес- кого исторического проекта - а именно, переживания, преобразования и организации природы как материала для господства. По мере своего развертывания этот проект формирует весь универсум дискурса и действия, интеллектуальной и материальной культуры. Культура, политика и эко- номика при посредстве технологии сливаются в везде- сущую систему, поглощающую или отталкивающую все альтернативы, а присущий этой системе потенциал про- изводительности и роста стабилизирует общество и удерживает технический прогресс в рамках господства. Технологическая рациональность становится полити- ческой рациональностью.

1 Термин "проект" подчеркивает элемент свободы и ответственности в исторической детерминации: он связывает автономию и случайность. В этом же смысле он употребляется в творчестве Жан-Поля Сартра. Дальнейшее обсуждение см. ниже в главе 8.

(XX Введение) При обсуждении известных тенденций развитой ин- дустриальной цивилизации я старался избегать специ- альных ссылок. Материал собран и описан в обширной социологической и психологической литературе по тех- нологии и социальным переменам, научному менедж- менту, коллективному предпринимательству, изменени- ям в характере промышленного труда и рабочей силы и т.п. Существует множество неидеологических работ, анализирующих факты: Берль и Минз "Современная корпорация и частная собственность", доклады 76-го Конгресса Временного национального экономического комитета по "Концентрации экономической власти", пу- бликации AFL-CIO (АФТ/КПП)* по "Автоматизации и глобальным технологическим изменениям", а также "Ньюз энд летерз" и "Корреспонденс" в Детройте. Я бы хотел подчеркнуть особую важность работы К. Райта Милза, а также исследований, которые часто заслу- живали неодобрение вследствие упрощенности, пре- увеличений или журналистской легкости - Взнса Пэ- карда "The Hidden Persuaders", "The Status Seekers" и "The Waste Makers", Уильяма X. Уайта "The Organi- zation Man", Фреда Дж. Кука "The Wafare State"**. Разумеется, недостаточность теоретического анализа в этих работах оставляет скрытыми и непотревоженными корни описываемых явлений, но и безыскусно изобра- женные эти явления достаточно громко говорят сами за себя. Возможно, 'самое красноречивое свидетельство Американская федерация труда и Конгресс производственных проф- союзов. ** "Скрытые аргументы", "В поисках статуса", "Производители отхо- дов", "Человек организации", "Государство войны" (англ.). (XXI Введение) можно получить, просто глядя в телевизор или слушая средневолновое радио пару дней в течение часа, не исключая рекламные перерывы и не переключаясь вре- мя от времени на новую станцию.

 Мой анализ сосредоточен на тенденциях в наиболее развитых современных обществах. Существуют обшир- ные области как внутри, так и вне этих обществ, где описанные тенденции не являются преобладающими - я бы сказал: пока не являются. Прогнозируя эти тенденции, я просто предлагаю некоторые гипотезы. Ничего более.

 

 

II. ОДНОМЕРНОЕ МЫШЛЕНИЕ

5. Негативное мышление: побежденная логика протеста

"...То, что существует, не может быть истинным". Для наших хорошо натренированных глаз и ушей это утверждение может показаться либо легковесным и забавным, либо возмутительным, равно как и другое ему как будто противоположное: "все действительное разумно". И тем не менее, в традиции западной мысли оба в провоцирующе урезанной формулировке обна- руживают идею Разума, руководимого собственной логикой. Более того, в обоих находит выражение одно и то же представление об антагонистической структуре действительности и мысли, стремящейся постичь эту действительность. Мир непосредственного опыта - мир, в котором мы приходим к сознанию своего существования, должно постичь, изменить, даже ниспровергнуть для того, чтобы он явился тем, что он есть на самом деле.

В уравнении Разум = Истина = Действительность, объединяющем в антагонистическом единстве субъек- тивный и объективный мир, Разум является ниспровер- гающей силой, "силой негативного", которая в форме теоретического и практического Разума устанавливает истину для людей и вещей - т.е. условия, в которых те и другие становятся тем, что они суть на самом (161) деле. Попытка продемонстрировать, что такая теоре- тическая и практическая истина - не субъективное, а объективное условие, была изначальной заботой запад- ных мыслителей и источником логики - причем не в смысле специальной дисциплины философии, но как формы мышления, предназначенной для постижения действительного как разумного. Последняя трансмутация идеи Разума проявляется в тоталитарном универсуме индустриальной рациональ- ности. В этой и следующей главах я попытаюсь вы- делить некоторые из основных стадий развития этой идеи - процесса становления логики как логики гос- подства. Такой идеологический анализ может способ- ствовать пониманию действительного развития постоль- ку, поскольку он сосредоточен на единстве (и разде- лении) теории и практики, мышления и деятельности в историческом процессе - развертывании в нем те- оретического и практического Разума. Замкнутый операциональный универсум развитой ин- дустриальной цивилизации с его пугающей гармонией свободы и угнетения, производительности и деструк- ции, роста и регресса был предопределен в идее Разума как специфический исторический проект. Технологи- ческой и дотехнологической стадиям в равной степени присущи определенные основные представления о че- ловеке и природе, выражающие непрерывность запад- ной традиции. Внутри этого континуума происходит столкновение различных способов мышления, свой- ственных различным путям осмысления, организации и изменения общества и природы. Однако достижения развитой индустриальной цивилизации кладут конец (162 5) конфликту подрывных элементов Разума, конфликту сил негативного мышления со стабилизирующими тен- денциями сил мышления позитивного и ведут к тор- жеству одномерной действительности над всеми про- тиворечиями. Этот конфликт восходит к самим истокам философ- ской мысли и находит яркое выражение в противо- стоянии диалектической логики Платона и формальной логики Аристотелевского Органона. Попытаемся кратко обрисовать классическую модель диалектического мыш- ления с тем, чтобы заложить основание для дальнейшего анализа контрастов индустриальной рациональности. В классической греческой философии Разум является познавательной способностью различения истинного и ложного, поскольку истинность (и ложность) суть преж- де всего состояния Бытия, Действительности - и толь- ко поэтому свойства суждений. Истинный дискурс, ло- гика обнаруживает и выражает то, что действительно есть - в отличие от того, что каж-ется (действитель- ным). И именно в силу этого равенства Истины и (действительного) Бытия, Истина является ценностью, поскольку Бытие лучше Небытия. При этом последнее не просто Ничто; оно одновременно потенциальная возможность Бытия и угроза ему - разрушение. Борь- ба за истину, таким образом, является борьбой против разрушения, за "спасение" (owt,en) Бытия (усилие, которое само по себе может быть деструктивным, если оно направляет удар против утвердившейся действи- тельности как "неистинной": Сократ против афинского государства). И так как борьба за истину "спасает" (163 II) действительность от разрушения, человеческое сущес- твование причастно истине и связано с ней обязатель- ствами как сущностно человеческий проект. Если чело- век научился познавать действительно сущее, он будет действовать в соответствии с истиной. Таким образом, эпистемология в себе является этикой, а этика - эпи- стемологией. В этой концепции отразился опыт антагонистичного в себе мира - мира, зараженного желанием и отри- цанием, постоянно ощущающего угрозу разрушения, но в то же время мира, который представляет собой космос, сотворенный в соответствии с конечными причинами (final causes). В той степени, в какой антагонистичный мир направляет развитие философских категорий, фило- софия движется в расколотом (dechirement. ontologique)* и двухмерном универсуме. Явление и действительность (сущность), неистина и истина (и, как мы увидим, несвобода и свобода) в нем суть онтологические условия. Это различение обусловлено не силой или слабостью абстрактного мышления, но коренится скорее в пе- реживании универсума - как в теоретическом, так и в практическом. В этом универсуме существуют формы бытия, в которых люди и вещи сохраняют свою "са- мостоятельность" и свою "самость", и формы, в кото- рых они перестают быть самими собой,- в которых природа их бытия искажается, ограничивается или от- рицается. Именно преодоление этих негативных условий и составляет суть процесса бытия и мышления.

* Онтологический разрыв (фр.)

(164 5) Негативное мышление: побежденная логика протеста

Философия берет начало в диалектике, и универсум ее дискурса - своего рода отклик на факты антагони- стической действительности. Каковы же критерии различения? На каком основании атрибут "истинности" приписывается одним фор- мам или условиям, а не другим? Классическая греческая философия полагается в основном на то, что позднее было определено (с некоторым оттенком пренебреже- ния) как "интуиция", то есть форма познания, в ко- торой объект мысли ясно представляется как действи- тельно существующий (в его существенных качествах) и в противоположность его случайной, конкретной си- туации. Как видим, такое понимание интуиции не слиш- ком отличается от декартовского. Это не некая таин- ственная способность ума или необыкновенное непо- средственное переживание, и она вовсе не оторвана от понятийного анализа. Скорее интуиция - это (пред- варительный) конечный пункт (terminus) такого ана- лиза - результат методического интеллектуального опо- средования. Как таковая, она является опосредованием конкретного опыта. Иллюстрацией может служить понятие сущности че- ловека. Взятый в условиях, данных ему в его мире, человек, как кажется, обладает такими качествами и силами, которые дают ему возможность вести "благо- получную жизнь", т.е. свободную, насколько это воз- можно, от тяжелого труда, зависимости и искажающих воздействий. Достигнуть такой жизни - значит дости- гнуть "наилучшей жизни": жить в согласии с сущностной природой человека.

 

(165 II. Одномерное мышление)

 

Разумеется, это тоже заявление философа, ибо имен- но философ анализирует человеческую ситуацию. Он делает опыт предметом критического суждения, содер- жащего в себе ценностное суждение - а именно то, что свобода от труда предпочтительнее труда, а разум- ная жизнь предпочтительнее неразумной. В силу исто- рических обстоятельств философия связана с этими ценностями с момента своего рождения; и для прео- доления этого союза ценностного суждения и анализа понадобилась научная мысль, ибо становилось все более очевидным, что философские ценности не являются ориентиром ни для организации общества, ни для пре- образования природы. Они неэффективны и недействи- тельны. Уже в древнегреческой концепции содержится исторический элемент - сущность человека различна у раба и свободного гражданина, у грека и варвара. Цивилизация преодолела онтологическую кристалли- зацию этого различия (по крайней мере в теории). Но это развитие все же не отменило различения между сущностной природой и случайным явлением, между истинными и ложными формами существования - при том, однако, условии, что такое различение получено в итоге логического анализа эмпирической ситуации и учи- тывает как свой потенциал, так и свою относительность. Для Платона в его последних диалогах и для Аристотеля формы Бытия суть формы движения - пере- ход от потенциального к актуальному, реализация. Конечное Бытие - это незавершенная реализация, под- лежащая изменению, ибо уже само рождение является порчей и пронизано негативностью. Следовательно, это не подлинная реальность - не Истина. Философский (166 5)поиск движется от конечного мира к конструированию реальности, которая не была бы поражена болезненным различием между потенциальным и актуальным, кото- рая преодолела бы свою негативность и явилась бы завершенной и независимой в себе - свободной. Открытие такой реальности есть дело Логоса и Эроса. Эти два ключевых понятия обозначают две формы отрицания; эротическое, а также логическое познание преодолевают власть установившейся преходящей дей- ствительности и стремятся к несовместимой с ней истине. Логос и Эрос субъективны и объективны одновре- менно: восхождение от "низших" к "высшим" формам действительности - это движение как материи, так и сознания. Согласно Аристотелю, совершенная действи- тельность, бог, притягивает мир под (&"(, eptdnevov); он есть конечная причина всего сущего. Как таковые Логос и Эрос представляют собой единство позитивного и негативного, созидания и деструкции. И в крайностях мысли, и безумствах любви присутствует разрушитель- ный отказ от установившихся форм жизни. Силой истины происходит преобразование форм мышления и существования, сливаются Разум и Свобода. Однако эта динамика имеет собственный присущий ей предел, поскольку антагонистический характер дей- ствительности, ее разрыв на истинные и неистинные формы существования предстают как неизменное онто- логическое условие. Имеются формы существования, которые никогда не смогут быть "истинными", по- скольку они никогда не смогут достичь, реализовав свой потенциал, покоя в радости бытия. Таким образом, в человеческой действительности всякое существование, (167 II) которое растрачивает себя на обеспечение собственных предпосылок, "неистинно" и несвободно. Очевидно, что это отражает вовсе не онтологическое условие того общества, в основе которого лежит утверждение о том, что свобода несовместима с деятельностью по добы- ванию средств к существованию, что такая деятельность является "естественной" функцией определенного клас- са и что познание истины и истинное существование подразумевают свободу от самого измерения подобной деятельности в целом. Это действительно до- и анти- технологическая констелляция par excellence. Однако истинный водораздел между дотехнологичес- кой и технологической рациональностью заключается не в противоположности общества, основанного на не- свободе, обществу, основанному на свободе. Общество все еще организовано таким образом, что добывание средств к существованию составляет каждодневное и пожизненное занятие определенных социальных клас- сов, которым вследствие этого закрыт путь к свободе и человеческому существованию. В этом смысле клас- сическое утверждение о- том, что истина несовместима с порабощением социально необходимым трудом, все еще сохраняет свою значимость. Классическая концепция подразумевает, что свобода мысли и слова должна оставаться классовой привиле- гией, пока сохраняется такое порабощение. Ибо мысль и слово исходят от мыслящего и высказывающегося субъекта, и если жизнь последнего зависит от выпол- нения налагаемой на него функции, она зависит от выполнения требований этой функции, а следовательно, от тех, кто определяет эти требования. Водораздел между (168) дотехнологическим и технологическим состоит скорее в способе, которым организовано подчинение сред- ствам существования - "зарабатыванию на жизнь", и в новых формах свободы и несвободы, истины и ложности, соответствующих этой организации.

Кто же является субъектом, постигающим онтологи- ческие условия истинности и неистинности, в классической концепции? Это мастер чистого созерцания (the-'oria) и мастер практики, направляемой с помощью the-oria, т.е. философ-политик. Разумеется, истина, которую он знает и высказывает, потенциально доступна каж- дому. Под руководством философа раб из платоновского "Менона" способен воспринять истину геометрической аксиомы, т.е. истину, недоступную для изме- нений и порчи. Но поскольку истина - это состояние Бытия, а также мышления, и поскольку последнее - это выражение и проявление первого, доступность ис- тины остается скорее возможностью, пока бытие не становится жизнью в истине и с истиной. А такая форма существования закрыта для раба - а также для всякого, кто вынужден проводить свою жизнь в добывании средств к существованию. Следовательно, если бы люди больше не должны были проводить свою жизнь в царстве необходимости, истина и истинно че- ловеческое существование стали бы в строгом смысле действительно универсальными. Философия усматрива- ет, что равенство принадлежит к сущности человека, но в то же время смиряется с фактическим отрицанием ра- венства. Ибо в данной действительности добывание хлеба насущного остается пожизненным занятием большинства, и так должно быть, так как без этого невозможно (169 II) бытие самой истины (которая есть свобода от материальной необходимости).

Здесь поиск истины сдерживается и искажается историческими препятствиями; общественное разделение труда получает достоинство онтологического состояния. Если истина предполагает свободу от тяжелого труда и если в социальной действительности эта свобода оста- ется прерогативой меньшинства, то такая действитель- ность допускает только приблизительную истину и толь- ко для привилегированных групп. Такое положение ве- щей противоречит всеобщему характеру истины, которая определяет и "предписывает" не только теоретическую цель, но и наилучшую жизнь для человека как человека, соответствующего своей человеческой сущности. Для философии это противоречие неразрешимо, или, вернее,- здесь даже не усматривается противоречия, ибо оно обусловлено структурой рабского общества, в пре- делах которого остается философия. Поэтому, будучи не в силах овладеть историей, она отворачивается от нее и бережно возносит истину над исторической дей- ствительностью. Там истина сохраняется нетронутой, но не как небесный дар, а как достижение мышления - нетронутой, потому что само ее понятие выражает по- нимание того, что те, кто тратит свою жизнь на добы- вание средств к жизни, лишены возможности вести человеческое существование.

Онтологическая концепция истины находится в цен- тре логики - логики, которая может служить моделью дотехнологической рациональности. Это рациональность двухмерного универсума дискурса, противостоящего од- номерным формам мышления и поведения, которые 170 5. Негативное мышление: побежденная логика протеста развиваются по мере осуществления технологического проекта.

Аристотель выделяет, используя термин "апофан- тический логос", специфический тип Логоса (речь, об- щение), который вскрывает истину и ложность и ко- торый в своем развитии определяется отличием истины от ложности (De lnterpretatione, 16b--17а). Это логика суждения - суждения в эмфатическом смысле (судеб- ного) приговора: приписывание (р) - (S), поскольку и в той мере, в какой оно относится к (S) как свойство (S); или отрицание связи (р) с (S), поскольку и в той мере, в какой оно не относится к (S); и т.д. На этом онтологическом фундаменте аристотелевская филосо- фия устанавливает "чистые формы" всех возможных истинных (и ложных) предикаций; она становится фор- мальной логикой суждений.

Когда Гуссерль возродил идею апофантической ло- гики, он сделал упор на ее первоначальной критической направленности. И нашел он эту направленность именно в идее логики суждений - то есть в том факте, что мышление имеет дело не непосредственно с Бытием (das Seiende selbst), а скорее с "притязаниями", суж- дениями о Бытии'. В такой ориентации на суждения Гуссерль видит ограниченность и предубеждение в от- ношении задач и объема логики.

Классическая идея логики действительно выказывает онтологическую предубежденность - структура сужде- ния указывает на разделение действительности. Дискурс I Husseri, Formate und Transzendental Loglk (Halle, Niemeyer, 1929), S. 42w, 115w. 7- 171 II. Одномерное мышление движется между переживанием Бытия и Небытия, су- щности и факта, порождения и порчи, потенциального и актуального. И хотя аристотелевский Органон аб- страгирует общие фирмы суждений и их (верных или неверных) связей от этого единства противоположнос- тей, важнейшие части этой формальной логики тем не менее сохраняют свою зависимость от аристотелевской метафизики'.

До этой формализации переживание разделенного мира находит свою логику в платоновской диалектике. Здесь методически сохраняется открытость, двусмыс- ленность и неокончательная определенность терминов "Бытие", "Небытие", "Движение", "Единое и Многое", "Тождественность" и "Противоречие". Им оставлен от- крытый горизонт, целый универсум значения, который постепенно структурируется в самом процессе общения, но который никогда не получает завершения. Суждения высказываются, развиваются и испытываются в диалоге, в котором собеседник приводится к тому, чтобы усом- ниться в обычно не подвергаемом сомнению универсуме опыта и слова и войти в новое измерение дискурса - иначе говоря, он свободен и дискурс обращен к его свободе. Сам способ его действий должен вывести его за пределы данного - подобно тому, как суждение вы- водит говорящего за пределы первоначальной расста- новки терминов. Эти термины обладают множеством значений, поскольку состояния, на которые они ука- зывают, обладают множеством сторон, скрытых воз- 1 Carl Pranti, GesrMchte der Logik im AhenAanile, Darmstadt 1957, Bd. I, S. 135, 211. Аргументы против такой интерпретации см. далее с. 179. 172 5. Негативное мышление: побежденная логика протеста можностей и следствий, которые нельзя изолировать и сделать неподвижными. Их логическое развитие со- ответствует процессу развития действительности, или Sache setbst*. Законы мышления суть законы действи- тельности, вернее, они становятся законами действи- тельности, если мышление понимает истину непосред- ственного опыта как внешнее проявление иной истины, истинных Форм действительности - Идей. Таким об- разом, между диалектическим мышлением и данной действительностью существует скорее противоречие, чем соответствие; истинное суждение оценивает эту дей- ствительность не в ее собственных терминах, а в терми- нах, которые позволяют усмотреть ее ниспровержение. И именно в этом ниспровержении действительность приходит к собственной истине.

В классической логике суждение, которое составило исходное ядро диалектического мышления, было фор- мализовано в форме высказывания "S есть р". Но эта форма скорее скрывает, чем обнаруживает основопола- гающее диалектическое положение, утверждающее нега- тивный характер эмпирической действительности. Оце- ниваемые в свете своей сущности и идеи, люди и вещи существуют как иное самого себя; следовательно, мыш- ление противоречит тому, что есть (дано) и противо- поставляет свою истину истине данности. Усматрива- емая мышлением истина есть Идея. И как таковая в терминах действительности она предстает как "только" Идея, "только" сущность - т.е. как потенциальность. * Самой вещи (нем.). (173)

Но сущностная потенциальность отличается от тех многочисленных возможностей, которые содержатся в данном универсуме дискурса и действия; она принадле- жит совершенно иному порядку. И поскольку мыслить в соответствии с истиной означает решимость существо- вать в соответствии с истиной, реализация сущностной возможности ведет к ниспровержению существующего порядка. (У Платона это ниспровержение изображается с помощью крайних понятий: смерть как начало жизни философа и насильственное освобождение из Пещеры.) Таким образом, ниспровергающий характер истины при- дает мышлению качество императивности. Централь- ную роль в логике играют суждения, которые звучат как демонстративные суждения, императивы,- преди- кат "есть" подразумевает "должно быть".

Этот основывающийся на противоречии двухмерный стиль мышления составляет внутреннюю форму не только диалектической логики, но и всей философии, которая вступает в схватку с действительностью. Вы- сказывания, определяющие действительность, утверж- дают как истинное то, чего "нет" в (непосредственной) ситуации; таким образом, они противоречат тому, что есть, и отрицают его истину. Утвердительное суждение содержит отрицание, которое исчезает в форме выска- зывания "S есть р". К примеру, "добродетель есть знание", "справедливость есть такое состояние, в ко- тором каждый выполняет то, для чего он более всего подходит"; "совершенная действительность есть пред- мет совершенного знания"; "verum est id, quod est"*; * Истина есть то, что есть (лат.). (174) 5. Негативное мышление: побежденная логика протеста "человек свободен"; "Государство есть действительность Разума".

Если эти суждения должны быть истинными, тогда связка "есть" высказывает "должно быть", т.е. желае- мое. Она судит об условиях, в которых добродетель lie является знанием, в которых люди делают не то, для чего они предназначены природой, в которых они не свободны, и т.п. Или в форме категорического S-p суждения утверждается, что (S) не есть (S); (S) определяется как отличное от себя. Верификация высказы- вания включает процесс развития как действительности, _гак и мышления: (S) должно стать тем, что оно есть. Категорическое утверждение, таким образом, превраща- ется в категорический императив, оно констатирует не факт, а необходимость осуществления факта. Например, можно читать следующим образом: человек (на самом деле) не свободен, не наделен неотъемлемыми правами и т.п., но он должен быть таковым, ибо он свободен в глазах Бога, по природе и т.п.'

Диалектическое мышление понимает критическое на- пряжение между "есть" и "должно быть" прежде всего как онтологическое состояние, относящееся к структуре самого Бытия. Однако распознавание такого состояния 1 Но почему высказывание не говорит "должен", если оно означает "должен". Почему отрицание исчезает в утверждении? Не определяется ли форма суждения метафизическими истоками логики? Отделение логики от этики восходит к досократическому и сократическому мыш- лению. Если только то, что истинно (Логос, Идея) действительно есть, тогда действительность, данная в непосредственном опыте, причастна ц^ ov, т.е. тому, чего нет. Но, кроме того, это цД ov есть, и для непосредственного опыта (который остается единственной реальностью для огромного большинства людей) это единственная действительность, которая есть. Двоякое значение этого "есть" выражало бы тогда двух- мерную структуру единого мира. 175 II. Одномерное мышление

Бытие - его теория - подразумевает вначале конкретную практику. Фактическая данность искажает и отрицает истину, но в ее свете сама кажется ложной и негативной.

Следовательно, ситуация объектов мышления при- водит это последнее к тому, что оно измеряет их истин- ность с помощью терминов иной логики, иного универ- сума дискурса. В свою очередь, эта логика - проект иного способа существования: реализации истины в словах и делах людей. И поскольку этот проект вовле- кает в себя человека как "социальное животное", полис, движение мысли приобретает политическое содержание. Таким образом, сократический дискурс в той мере, в какой он противоречит существующим политическим институтам,- это политический дискурс. Поиск пра- вильного определения "понятия" добродетели, спра- ведливости, благочестия и знания приобретает подрыв- ной характер, так как понятие нацелено на новый полис.

Мышление не обладает силой осуществить такую перемену, если только оно не переходит в практику; ведь само выделение из материальной практики, с ко- торого началась философия, придает философской мыс- ли ее абстрактный и идеологический характер. В силу этого отделения критическая философская мысль по необходимости трансцендентна и абстрактна. Эта аб- страктность свойственна не только философии, но и всякому подлинному мышлению, ибо только тот дей- ствительно мыслит, кто абстрагируется от данного, кто движется от фактов к их движущим силам, кто не уничтожает факты в своем сознании. Абстракция это и есть сама жизнь мышления, признак его подлинности. 176 5. Негативное мышление: побежденная логика протеста Но абстракции могут быть как истинными, так и ложными. Абстрагирование - это историческое собы- тие в историческом континууме. Вызванное истори- ческими причинами, оно сохраняет связь с тем самым базисом, с которого начинается ее движение: с суще- ствующим общественным универсумом. Даже там, где критическая абстракция приходит к отрицанию суще- ствующего универсума дискурса, базис уцелевает в этом отрицании (ниспровержении) и ограничивает возмож- ности новой позиции.

В классических первоисточниках философской мысли трансцендирующие понятия сохраняют связь с господ- ствующим разделением меяду умственным и физичес- ким трудом - с установившимся обществом порабо- щения. Платоновское "идеальное" государство сохра- няет и реформирует рабство, приводя его в соответствие с вечной истиной. Также и у Аристотеля царь-философ (в котором по-прежнему сочетается теория и практика) указывает путь к воцарению bios theoreticos*, которой едва ли можно приписывать подрывную функцию и содержание. Тех же, кто несет на себе главную тяжесть неистинной действительности, и кто, возможло, больше всех нуждается в ее ниспровержении, философия об .)- шла своим вниманием. Она абстрагировалась от них и пошла дальше по этому пути.

В этом смысле "идеализм" пришелся кстати фило- софскому мышлению, так как идея верховенства мыш- ления (сознания) в то же время объявляет о бессилии мышления в эмпирическом мире, который философия * Теоретической жизни (лат.). 177 II. Одномерное мышление трансцевдирует и исправляет - в мышлении. Рацио- нальность, во имя которой философия выносила свои суждения, достигла той абстрактной и всеобщей "чис- тоты", которая сделала ее невосприимчивой к миру, где вынужден жить человек. За исключением мате- риалистических "еретиков" философская мысль редко бывала обеспокоена несчастьями человеческого суще- ствования.

Парадоксальным образом именно эта критическая направленность философской мысли ведет к идеали- стическому очищению - критическая направленность на эмпирический мир как целое, а не только на опре- деленные способы мышления или поведения внутри него. Определяя свои понятия в терминах потенциаль- ных возможностей, которые принадлежат существенно иному строю мышления и существования, философская критика обнаруживает, что она блокируется действи- тельностью, от которой она отделяет себя, и продолжает строить царство Разума, очищенное от эмпирической случайности. Два измерения мышления - измерение сущной и очевидной истин - более не взаимодейству- ют друг с другом, а их конкретное диалектическое отношение становится абстрактным эпистемологичес- ким или онтологическим отношением. Суждения, выно- симые по поводу данной действительности, замещаются высказываниями, определяющими общие формы и объ- екты мышления, а также отношения между мышлением и его объектами. А предмет мышления сводится к чистой и универсальной форме субъективности, из ко- торой устранено всякое особенное. 178 5. Негативное мышление: побежденная логика протеста Такой формальный предмет, как отношение между uv и цл 'ov, изменением и постоянством, потенциальным и актуальным, истиной и ложностью, больше не явля- ется экзистенциальной заботой'; скорее оно стало пред- метом чистой философии. Это отчетливо видно в рази- тельном контрасте между платоновской диалектической и аристотелевской формальной логикой.

В аристотелевском Органоне силлогистический "тер- мин" (horos) "настолько лишен субстанциального зна- чения, что буква алфавита вполне может быть его эквивалентом". Поэтому он совершенно отличается от "метафизического" термина (также horos), который обозначает результат сущностного определения, ответ на вопрос: "li ?"JTiv?"2* Капп утверждает, в противо- положность Прантлу (Pranti), что "два разных значения полностью независимы друг от друга и никогда не смешивались самим Аристотелем". В любом случае, в формальной логике мышление организуется соверешен- но иным способом, чем в платоновском диалоге.

В этой формальной логике мышление индифферентно по отношению к своим объектам. Относятся ли они к духовному или физическому миру, к обществу или к природе, они становятся предметом одних и тех же всеобщих законов организации, исчисления и выведения - но выступают они при этом как условные (fungible) знаки или символы в отвлечении от их осо- бенной "субстанции". Это всеобщее качество (качество количествепности) является предпосылкой закона или порядка - как в логике, так и в обществе - ценой, которую приходится платить за универсальную власть (control).

 

^ Хочу избежать недоразумения: я вовсе не считаю, что экзистенциаль- ную заботу представляют или должны представлять собой Frage nach dem Sein (вопрос о бытии (нем.) - Прим. перев.) и подобные вопросы. То, что казалось значимым в период рождения философской мысли, вполне может потерять свое значение в ее завершающий период и вовсе не из-за неспособности мыслить. История человечества дала определен- ные ответы на "вопрос о Бытии", причем дала их в совершенно кон- кретных терминах, доказавших свою действенность. Один их них - технологический универсум. Дальнейшее обсуждение см. в главе 6. 2 Ernst Kapp, Greek Foundations of Traditional Logic (New York, Columbia University Press, 1942), p. 29. * Что есть? (др.-гр.). (179 Ц. Одномерное мышление)

 

Фундаментом всеобщности мышления, как она развита дис- курсивной логикой, является действительность господства.

' Метафизика Аристотеля устанавливает связь между понятием и властью (control): знание "первопричин" - как знание всеобщего - является наиболее действен- ным и определенным знанием, так как понимание при- чин дает в руки ключ к их использованию. В силу всеобщности понятия мышление получает власть над частными случаями. Однако наиболее формализован- ный универсум логики относится все же к наиболее общей структуре мира, данного в опыте: чистая форма остается все-таки формой формализованного ею содер- жания. Сама идея формальной логики является исто- рическим событием в развитии духовных и физических инструментов универсального контроля и исчислимо- сти. Задачей этого предприятия было создание теоретической гармонии из существующего в действительности разлада, очистить мысль от противоречий и определить (гипостазировать - hypostatize) идентифицируемые и (180 5.) родовые сущности в сложном процессе жизни общества и природы.

I M.Horkheimer und T.W.Adomo, DialekUk der Aufktarung (Amsterdam, 1947), S. 25.

 

В свете формальной логики понятие конфликта меж- ду сущностью и видимостью не существенно (expend- able), если вообще не бессмысленно: материальное со- держание здесь нейтрализовано, принцип тождества от- делен от принципа противоречия (противоречия суть ошибки неправильного мышления), а конечные причи- ны устранены из логического порядка. Четко опреде- ляемые в своем объеме и своей функции понятия ста- новятся инструментами предвидения и управления. Та- ким образом, формальная логика - это первый шаг на долгом пути к научному мышлению - только первый шаг, ибо для приспособления форм мышления к тех- нологической рациональности необходим еще более вы- сокий уровень абстракции и математизации.

Методы логической процедуры очень различны в древней и современной логике, но за всеми различиями стоит конструкция всеобще значимого порядка мыш- ления, нейтрального в отношении материального со- держания. Задолго до возникновения технологического человека и технологической природы как объектов ра- ционального контроля и расчета, сознание подпало под власть обобщающего абстрагирования. Термины, под- дающиеся организации в стройную логическую систему, свободную от противоречий или с управляемыми проти- воречиями, были отделены от неподатливых терминов. Было произведено различение между всеобщим, исчи- сляемым, "объективным" и особенным, неисчисляемым, субъективным измерениями мышления; это последнее (181 II)смогло войти в науку, только пройдя через ряд редукций.

Формальная логика стала предвестием сведения вто- ричных качеств к первичным, причем первые были переданы в ведение физики как измеримые и кон- тролируемые свойства. Таким образом, элементы мыш- ления могут быть научно организованы - так же как человеческие элементы могут быть организованы в со- циальной действительности. Дотехнологическая и тех- нологическая рациональность, онтология и технология связаны теми элементами мышления, которые приспо- сабливают правила мышления к правилам управления и господства. Между дотехнологической и технологи- ческой формами господства существует различие фун- даментального характера - подобным образом рабство отличается от наемного труда, язычество от христиан- ства, город-государство от нации, безжалостное истре- бление населения захваченных городов от нацистских концлагерей. Однако история по-прежнему остается ис- торией господства, а логика мышления - логикой гос- подства.

Формальная логика подразумевает универсальную значимость законов мышления. И в самом деле, без всеобщности мышление было бы частным, необязатель- ным делом, неспособным привести к пониманию мель- чайших моментов существования. Мышление всегда превосходит индивидуальный процесс мышления и от- личается от него; если я начинаю думать об отдельных личностях в определенной ситуации, я беру их в сверх- индивидуальном контексте, к которому они причастны, и, следовательно, мыслю в общих понятиях. Все объекты (182 5)мышления суть универсалии. Но также верно, что сверх- индивидуальное значение, всеобщность понятия никог- да не является просто формальной; она устанавливается во взаимоотношении между (мыслящими и действу- ющими) субъектами и их миром'. Логическая абст- ракция - одновременно социологическая абстракция. Формулирование законов мышления в предохранитель- ном соответствии с законами общества можно назвать логическим мимесисом, однако это лишь одна из форм мышления среди многих.

Стерильность аристотелевской формальной логики неоднократно отмечалась. Философская мысль развива- лась бок о бок и даже помимо этой логики. В своих главных достижениях ни идеалистическое или материа- листическое, ни рационалистическое или эмпирическое направления, по-видимому, ничем ей не обязаны. По самой своей структуре формальная логика была неспособной к трансцендированию. Она канонизировала и организовала мысль в неприкосновеннных границах силлогизма - т.е. оставалась "аналитикой". Логика продолжала развиваться как специальная дисциплина бок о бок с главным направлением развития философской мысли, не претерпевая никаких существенных изме- нений несмотря на новые понятия и новые содержания, которыми это развитие отмечено.

Действительно, ни схоласты, ни рационализм и эмпиризм начала современного периода не имели никакого основания возражать против того способа мышления, (183 II)основные формы которого были канонизированы в аристотелевской логике.

I Cм.: T.W. Adomo, Zw Metakriuk der Erkenntnisthewie, Stuttgart, 1956, Кар. I, Kritik der logischen Absoiutismus.

По крайней мере, ее направленность соответствовала принципам научной значимости и точности, а все остальное не препятствовало концеп- туальной разработке нового опыта и новых фактов.

Современная математическая и символическая логи- ка, безусловно, весьма отличается от своей классической предшественницы, однако они едины в своей радикаль- ной оппозиции диалектической логике. С точки зрения этой оппозиции и старая, и новая формальная логики суть выражение одного и того же способа мышления, уже очищенного от того "негативного", которое выгля- дело угрожающе в период становления логического и философского мышления - т.е. очищенного опыта от- рицающей, обманчивой, искажающей силы существу- ющей действительности. С устранением этого опыта концептуальное усилие сохранить напряжение между "есть" и "должно быть" и ниспровергнуть существу- ющий универсум дискурса во имя его собственной истины также было полностью устранено из мышления, которому полагалось быть объективным, точным и на- учным. Ибо научное ниспровержение непосредственного опыта, устанавливающее в противоположность истине последнего научную истину, не способно развить поня- тия, несущие в себе протест и отказ. Новая научная истина, противостоящая принятой в данный момент, не содержит в себе суждения, выносящего приговор существующей действительности.

Напротив, диалектическое мышление было и остается ненаучным в той степени, в какой оно является суждением, предписанным диалектическому мышлению природой (184 5) его объекта - его объективностью. Этот объ- ект - действительность в ее подлинной конкретности; диалектическая логика исключает всякую абстракцию, которая забывает о конкретном содержании, оставляя его непознанным. Гегель, открывая в современной ему критической философии "страх перед объектом" (Angst vor dem Objekt), требует от подлинно научного мыш- ления преодоления этого состояния страха и пости- жения "логического и чисто разумного" (das Logische, das Rein-Vemunfrige) в самой конкретности его объек- тов'. Диалектическая логика не может быть формаль- ной, поскольку она определяется действительным, т.е. конкретным. В свою очередь эта конкретность, нисколь- ко не препятствуя системе общих законов и понятий, требует именно такой системы логики, так как сама подчиняется общим законам, способствующим рацио- нальности действительного. Это рациональность про- тиворечия, противоборства сил, тенденций, элементов, которая определяет движение действительного, а, буду- чи познанной, также и понятия действительного.

Существуя как живое противоречие между сущно- стью и видимостью, объекты мышления обладают той "внутренней негативностью"^ которая является специ- фическим качеством их понятия. Диалектическая дефи- ниция определяет вещи как движущиеся от того, чем они не являются, к тому, что они суть. Движение противоречивых элементов, определяющее структуру своего объекта, определяет также структуру диалекти- ческого мышления. Объект диалектической логики - (185 II). - это не абстрактная, всеобщая форма объективности, не абстрактная, всеобщая форма мышления - и даже не данные непосредственного опыта.

1 Wissenschaft der Logic, red. Lasson (Leipzig, Meiner, 1923), Bd. I, S. 32. 2 lfnd., S. 38.

Диалектическая ло- гика преодолевает абстракции формальной логики и трансцендентальной философии, но так же, как и они, отрицает конкретность непосредственного опыта. В той мере, в какой этот опыт совпадает с вещами, какими они кажутся в случайной действительности, он является ограниченным и даже ложным. Истины же своей он достигает тогда, когда освобождается от обманчивой объективности, скрывающей за фактами их движущие силы - то есть, когда он понимает свой мир как исто- рический универсум, в котором существующие факты произведены исторической практикой человека. Эта практика (интеллектуальная и материальная) и есть действительность, данная в опыте; именно эту дей- ствительность постигает диалектическая логика.

Когда историческое содержание входит в диалектическое понятие и методологически определяет его развитие и назначение, диалектическое мышление до- стигает той конкретности, которая связывает структуру мышления со структурой действительности. Логическая истина становится исторической истиной, онтологичес- кое напряжение между сущностью и видимостью, между "есть" и "должно быть" - историческим напряжением. Тогда "внутренняя негативность" мира-объекта понима- ется как результат деятельности исторического субъ- екта - человека, борющегося с природой и обществом. Разум становится историческим Разумом. Он проти- востоит существующему порядку людей и вещей в инте- ресах существующих общественных сил, которые вскрывают (186 5) иррациональный характер этого порядка, поскольку "рациональное" - это форма мышления и действия, приводимая в движение с целью сокращения неведения, деструкции, жестокости и угнетения.

Трансформация онтологической диалектики в историческую сохраняет двухмерность философской мысли как критического, негативного мышления. Но теперь сущность и видимость, "есть" и "должно быть" проти- востоят друг другу в конфликте между действитель- ными силами и возможностями общества. И они проти- востоят друг другу не как Разум и Неразумие, Правое и Неправое - поскольку являясь неотъемлемой частью одного и того же утвердившегося универсума, причас- тны и тому и другому. Раб способен упразднить господ и сотрудничать с ними, но и господа способны улучшить жизнь раба и усовершенствовать его эксплуатацию. Идея Разума относится к движению мысли и действия. Это теоретическая и практическая необходимость.

Если диалектическая логика понимает противоречие как "необходимость", принадлежащую самой "природе мышления" (zur Natur der Denkbestimmungen) ,. то это потому, что противоречие принадлежит самой природе объекта мышления, действительности, в которой Разум по-прежнему связан с Неразумием, а иррациональное с рациональным. И наоборот, вся существующая дей- ствительность оказывает сопротивление логике проти- воречий - она предпочитает способы мышления, под- держивающие установленные формы жизни и формы поведения, которые их воспроизводят и совершенст- вуют. Данная действительность обладает собственной (187 II)логикой и собственной истиной; для их постижения как таковых и их преодоления необходима иная логика, иная противоречащая им истина. Будучи чуждыми опе- рационализму и науки, и здравого смысла, они отно- сятся к иным неоперациональным по самой своей струк- туре способам мышления, и их историческая конкрет- ность восстает против квантификации и математизации, с одной стороны, и против позитивизма и эмпиризма, с другой. Таким образом, эти способы мышления ка- жутся остатком прошлого, как и вся ненаучная и неэмпирическая философия. Они постепенно отступают перед более эффективной теорией и практикой Разума.

 

 

6. От негативного мышления к позитивному:

технологическая рациональность и логика господства

Несмотря на все исторические изменения, господство человека над человеком в социальной действительности по-прежнему есть то, что связывает дотехнологический и технологический Разум в единый исторический кон- тинуум. Однако общество, нацеленное на технологичес- кую трансформацию природы и уже осуществляющее ее, изменяет основу господства, постепенно замещая личную зависимость (раба от господина, крепостного от владельца поместья, а последнего от дарителя феода и т.д.) зависимостью от "объективного порядка вещей" (экономических законов, рынка и т. п.). Разумеется, "объективный порядок вещей" сам является результа- том господства, но тем не менее нельзя отрицать, что теперь господство порождает более высокий тип раци- ональности - рациональности общества, которое под- держивает свою иерархическую структуру за счет все более эффективной эксплуатации природных и интел- лектуальных ресурсов и все более широкого распреде- ления продуктов этой эксплуатации. Ограниченность этой рациональности и ее зловещая сила проявляется в прогрессирующем порабощении человека аппаратом производства, который увековечивает борьбу за суще- ствование и доводит ее до всеобщей международной (189 II)борьбы, разрушающей жизнь тех, кто возводит и использует этот аппарат.

На этом этапе становится ясно, что некий порок присущ самой рациональности системы. Порочен спо- соб организации общественного труда самими его уча- стниками. В этом нельзя больше сомневаться в насто- ящее время, когда, с одной стороны, крупные предпри- ниматели сами готовы пожертвовать благом частного предпринимательства и "свободной" конкуренции ради благ государственных заказов и других форм государ- ственного регулирования, в то время как, с другой стороны, социалистическое строительство по-прежнему происходит посредством прогрессирующего господства. Однако этим нельзя ограничиться. Указание на пороч- ность общественной организации необходимо дополни- тельно пояснить, учитывая специфику ситуации разви- того индустриального общества, в котором, по нашему мнению, создается новая социальная структура путем интеграции социальных сил, нацеленных в прошлом на отрицание и трансцендирование, с установившейся системой.

Эта трансформация негативной оппозиции в пози- тивную указывает проблему: "порочная" организация, принимая по внутригосударственным причинам тотали- тарную форму, ведет к разрушению альтернатив. Без- условно, совершенно естественно и не требует глубокого объяснения то, что по общему мнению осязаемые вы- годы системы стоят того, чтобы их защищать - в осо- бенности, если учесть отталкивающую историческую альтернативу, которую являет собой современный ком- мунизм. Но это естественно только для способа мышления (190 6) и поведения, который не желает понимать, что происходит и почему происходит, а, возможно, и не способен к этому, способа мышления и поведения, не- восприимчивого к любой другой рациональности, кроме утвердившейся. В той степени, в какой они соответст- вуют существующей действительности, мышление и по- ведение выражают ложное сознание, отражающее пороч- ный порядок вещей и способствующее его сохранению. Это ложное сознание воплощено в господствующем техническом аппарате, который в свою очередь его вос- производит.

Рациональность и производительность руководят на- шей жизнью и смертью. Мы знаем, что разрушение - это цена прогресса, так же как смерть - цена жизни, что предпосылками удовлетворения и радости являются отречение и тяжелый труд, что бизнес должен продол- жаться во что бы то ни стало и что альтернативы утопичны. Эта идеология принадлежит господствующе- му общественному аппарату; она - необходимое усло- вие продолжения его функционирования и часть его рациональности.

Однако аппарат препятствует достижению собствен- ной цели, если только его цель состоит в том, чтобы создать человеческие условия существования на основе очеловеченной природы. А если это не так, то тем больше недоверия вызывает его рациональность. Хотя нельзя не признать также ее логичность, поскольку с самого начала мы находим негативное в позитивном, бесчеловечное - в самой гуманизации, порабощение - в освобождении. Такова динамика действительности, а не сознания, но такой действительности, где научное (191 II)сознание сыграло решающую роль в объединении тео- ретического и практического разума.

Самовоспроизводство общества происходило за счет разрастания технического ансамбля вещей и отношений, включая техническое использование людей - другими словами, борьба за существование и эксплуатация чело- века и природы становилась все более научной и ра- циональной. В этом контексте как раз уместно двоякое значение понятия "рационализация". Научное управ- ление и научное разделение труда в огромной степени увеличили производительность экономического, поли- тического и культурного предпринимательства. Резуль- татом явился более высокий уровень жизни. В то же самое время и на той же самой основе это рациональное предпринимательство привело к созданию модели со- знания и поведения, которые оправдывали и прощали даже те черты этого предпринимательства, которые в наибольшей степени способствуют разрушению и угне- тению. Научно-техническая рациональность и манипу- лирование слились в новую форму социального управ- ления. Можно ли удовлетвориться предположением, что этот ненаучный результат является результатом специфического общественного применения науки? Я думаю, что общее направление этого применения при- суще чистой науке даже там, где она не преследует никаких практических целей, и что вполне можно опре- делить точку, в которой теоретический Разум превраща- ется в социальную практику. Попытаюсь кратко напомнить методологические корни новой рациональности путем сопоставления их с отличительными чертами (192 6)дотехнологической модели, рассмотренными в предыдущей главе.

Квантификация природы, которая привела к ее ис- толкованию в терминах математических структур, отде- лила действительность от всех присущих ей целей и, следовательно, отделила истину от добра, науку от эти- ки. Не имеет теперь значения, как наука определяет объективность природы и взаимосвязи между ее час- тями, ибо она не в состоянии научно постигать ее в терминах "конечных причин". Не важно также, на- сколько конститутивной может быть роль субъекта как пункта наблюдения, измерения и исчисления, если этот субъект не играет никакой научной роли как этический, эстетический или политический агент. Напряжение между Разумом, с одной стороны, и потребностями .и желаниями основного населения (которое чаще бывает объектом и редко субъектом Разума), с другой, сопут- ствовало философской и научной мысли с самого на- чала. "Природа вещей", включая общество, была опре- делена так, чтобы оправдать подавление как совершенно разумное. Истинные же знание и разум требуют гос- подства над чувствами - если не освобождения от них. Уже у Платона союз Логоса и Эроса вел к преобладанию Логоса; у Аристотеля отношение между богом и движи- мым им миром "эротично" только в смысле аналогии. В дальнейшем непрочная онтологическая связь между Логосом и Эросом рвется, и научная рациональность рождается уже как существенно нейтральная. То, к чему может стремиться природа (включая человека), может быть рационально понято наукой только в терминах (193 II)общих законов движения - физических, химических или биологических.

 

За пределами этой рациональности человек живет в мире ценностей, а ценности, отделенные от объективной реальности, становятся субъективными. Единственный путь сохранить за ними некую абстрактную и без- вредную значимость - метафизическая санкция (бо- жественный или естественный закон). Но такая санкция неверифицируема, а значит, не имеет отношения к объ- ективной действительности. Ценности могут обладать высоким достоинством (моральным и духовным), но они не действительны и, следовательно, немногого сто- ят в делах реальной жизни - и тем меньше, чем выше они подняты над действительностью.

Такой же дереализации подвергаются все идеи, ко- торые по самой своей природе не поддаются верифика- ции научными методами. Независимо от того, насколько они могут быть признаны, почитаемы и освящены в их собственной правоте, такого рода идеи страдают пороком необъективности. Но именно недостаток объ- ективности превращает их в движущие силы социаль- ного сплачивания. Гуманистические, религиозные и мо- ральные идеи - не более чем "идеалы", которые не доставляют больших хлопот установившемуся жизнен- ному укладу и которые не теряют своего значения от того, что они находятся в противоречии с поведением, диктуемым ежедневными потребностями бизнеса и по- литики.

Если Добро и Красота, Мир и Справедливость не- выводимы ни из онтологических, ни из научных поло- жений, то их всеобщая значимость и действительность (194 6)не могут получить логического обоснования. В терминах научного разума они остаются делом предпочтения, и никакое воскрешение аристотелевской или томистской философии не может спасти ситуации, ибо обоснование ценностей научной рациональностью a priori отвергнуто научным разумом. Ненаучный характер этих идей фа- тально ослабляет их противостояние существующей ре- альности; идеи становятся просто идеалами, а их кон- кретное критическое содержание испаряется в этичес- кую или метафизическую атмосферу.

Однако, как это ни парадоксально, объективный мир, за которым признаются только количественно опре- делимые качества, в своей объективности становится все более зависимым от субъекта. Этот долгий процесс начинается с алгебраизации геометрии, заменяющей "визуальные" геометрические фигуры чисто мысли- тельными операциями. Свое крайнее выражение это получает в некоторых концепциях современной научной философии, которые все содержание физической науки стремятся разложить на математические или логические отношения. Разлагается, кажется, само понятие объ- ективной субстанции, противопоставляемой субъекту. У ученых и философов самых разных направлений возникают сходные гипотезы, исключающие конкрет- ные виды сущего.

Например, физика "не измеряет объективных свойств внешнего и материального мира - они возникают лишь как результат выполнения соответствующих операций"'. Объекты продолжают существовать только как (195 II) "удобные посредники", как устаревшие "культурные постулаты"'.

1 Herbert Dingier, Nature, vol. 168 (1951), p. 630.

Плотность и непроницаемость вещей испаряет- ся: объективный мир теряет свой "сопротивляющийся" (objectionable) характер, свою противоположность субъ- екту. Испытывая недостаток в интерпретации в тер- минах пифагорейско-платонической метафизики, ма- тематизированная Природа, научная действительность становится, по-видимому, идеациональной действитель- ностью*.

Такие утверждения суть крайности, которые отвер- гаются более консервативными интерпретациями, на- стаивающими на том, что суждения современной фи- зики относятся все же к "физическим вещам"2. Однако физические вещи оказываются "физическими событиями", и тогда суждения относятся к (и только к) свой- ствам и отношениям, характеризующим разнообразные виды физических объектов и процессов^.

1 Куайн рассматривает "миф физических объектов" и говорит, что "в смысле эпистемологического обоснования физические объекты и [гомеровские] боги отличаются только степенью, а не качественно" (там же). Но миф физических объектов эпистемологически важнее "тем, что он оказался более эффективным, чем другие мифы, как инструмент внедрения поддающейся контролю структуры в поток опыта". В этой оценке научной концепции в терминах "эффективный", "инструмент", "поддающийся контролю" раскрываются ее манипулятивно-технологи- ческие элементы... W.V.O.Quine, From a Logical Point of View, Cambridge, Harvard Univ.Press (1953), p. 44.

2 H. Reichenbach, in Philipp G. Frank (ed.) The Validation of Scientific Theories (Boston, Beacon Press, 1954), p. 85 f. (quoted by Adolf GrOnbaum.).

3 Adolf GrOnbaum, iUd., S. 87w.

* T.e. теоретической конструкцией, которая служит целям научного познания и (как показывает дальше автор) целям практического заво- евания природы и которую нельзя назвать реальной вещью, вещью самой по себе. Термин Э.Гуссерля.

 

По утверждению Макса Борна: (196 6) ...теория относительности ...никогда не отказывалась от попы- ток приписывать [какие-либо] свойства материи... [Но] часто измеримое количество является не свойством объекта, а свой- ством его отношения к другим объектам ...Большая часть изме- рений в физике имеет дело не с самими нас интересующими объектами непосредственно, а с некоторого рода их проекцией, где это слово понимается в самом широком смысле.'

Так же и у Гейзенберга: То, что мы устанавливаем математически, лишь в малой степени является "объективным фактом", большей частью - это обзор возможностей.^

Теперь "события", "отношения", "проекции", "воз- можности" могут иметь объективное значение только для субъекта - и не только с точки зрения наблюда- емости и измеримости, но и с точки зрения самой структуры события или отношения. Иными словами, вовлеченный в них субъект играет конституирующую роль - как возможный субъект, для которого некото- рые данные должны или могут быть мыслимы как событие или отношение. Если это так, то по-прежнему сохраняет свою силу утверждение Райхенбаха о том, что высказывания в физике могут быть сформулирова- ны безотносительно к действительному наблюдателю, а "возмущение посредством наблюдения" вызывается не наблюдателем, а инструментом как "физическим объектом"^

 

1 lUd., S. 88w. (курсив мой).

2"Uber den Begriff "Abgeschlossene Theorie"*//Dialectica, Bd.ll, I, 1948, S. 333.

3 Philipp G. Frank, loc. at., p. 85.

Разумеется, мы можем принять то, что выведенные математической физикой уравнения выражают (197 II) (формулируют) действительное расположение атомов, т. е. объективную структуру материи. Безотносительно к ка- кому бы то ни было наблюдению и измерению "вне" субъекта А может "включать" В, "предшествовать" В, "иметь результатом" В; В может располагаться "между" С, может быть "больше, чем" С, и т.п.- для этих отношений по-прежнему оставалось бы верным то, что они предполагают местонахождение, различение и тож- дество в различии А, В, С. Таким образом, за ними предполагается возможность (capasity) быть тождест- венными в различии, быть соотнесенными с чем-либо специфическим способом, быть сопротивляющимися другим отношениям и т.п. Только эта возможность была бы присуща самой материи, и тогда сама материя объективно обладала бы структурой сознания - очевидно, что эта интерпретация содержит сильный эле- мент идеализма: ...неодушевленные предметы так, как они существуют, непос- редственно соответствуют (are integrating) уравнениям, о кото- рых они не имеют представления. В субъективном смысле природе не присуще сознание (is not of the mind) - она не мыслит математическими понятиями. Но в объективном смысле природа связана с сознанием - и ее можно мыслить с помощью математических понятий^

 

1 C.F. von WeizsScker, The History of Nature (Chicago: University of Chicago Press, 1949), p. 20.

2 В кн.: British Philosophy in the Mid-Century (N.Y.: Macrnillan, 1957), ed. by C.A. Mace, p. 155 ff. Также: Maroi Bunge, Metasdentific Queries (Springfield, III.: Charles C.Thomas,1959), p. 108 ff.

Менее идеалистическая интерпретация предложена Карпом Поппером^ который полагает, что в своем исто- рическом развитии физическая наука вскрывает и определяет(198 6) различные слои одной и той же объективной реальности. В этом процессе исторически исчерпанные (surpassed) понятия отбрасываются, и их направлен- ность усваивается приходящими им на смену. Такая интерпретация, как нам кажется, имеет в виду прогресс в направлении подлинной сердцевины действительно- сти, т.е. к абсолютной истине. 'В противном случае действительность может оказаться лишенной сердце- вины, а, следовательно, опасности подвергается само понятие научной истины.

Я не утверждаю, что философия современной физики отрицает или хотя бы подвергает сомнению реальность внешнего мира, скорее, тем или иным способом, она временно откладывает суждение о том, какова эта дей- ствительность сама по себе, или считает сам вопрос лишенным значения и неразрешимым. Претворенное в методологический принцип, это откладывание имеет двоякие следствия: (а) оно усиливает сдвиг теорети- ческого акцента с метафизического "Что есть..?" (ri eoriv) в сторону функционального "Каким образом..?" и (Ь) устанавливает практическую (хотя ни в коем случае не абсолютную) достоверность, которая в своих операциях с материей ничем не обязана какой-либо субстанции вне операционального контекста. Иными словами, теоретически для трансформации человека и природы не существует других объективных пределов, кроме заданных самой грубой фактичностью материи, ее по-прежнему несломленным сопротивлением знанию и управлению. В той степени, в какой эта концепция становится применимой и эффективной в реальности, (199 II)последняя превращается в (гипотетическую) систему средств; метафизическое "бытие-как-таковое" уступает место "бытию-инструменту". Более того, эта концепция, которая доказала свою эффективность, действует как некое a priori', она предопределяет опыт, проектирует направление преобразования природы - она организует целое.

Мы только что увидели, что современная философия науки как бы ведет борьбу с элементом идеализма и в своих крайних формулировках приближается пугаю- ще близко к идеалистическому пониманию природы. Однако новый способ мышления вновь возвращает иде- ализму его позиции. Гегель кратко изложил идеали- стическую онтологию следующим образом: если Разум представляет собой общий знаменатель субъекта и объ- екта, то только как синтез противоположностей. Имен- но посредством этой идеи, пропитанной конкретностью, онтология сумела уразуметь напряжение между субъ- ектом и объектом. Действительность Разума представ- ляла собой своего рода проигрывание этого напряжения в природе, истории, философии. Таким образом, даже самые крайние монистические системы сохраняли идею субстанции, которая развертывает себя в субъекте и объекте - идею антагонистической действительности. Современная философия науки, в которой научный дух значительно ослабил этот антагонизм, вполне может начинать с понятия двух субстанций, res cogitans и res extensa - но, поскольку раздвинутая материя поддает- ся познанию в математических уравнениях, которые, будучи перенесенными в технологию, "преобразуют" (200 6)эту материю, res extensa теряет свой характер неза- висимой субстанции.

Старое деление мира на объективные процессы в пространстве и времени и на сознание, которое эти процессы отражает - другими словами, картезианское различение между res cogitans и res extensa - больше не является подходящим исходным пунктом для нашего понимания современной науки.'

Картезианское деление мира также было подвергнуто сомнению, которое исходило из его собственных осно- ваний. Гуссерль указывал, что картезианское Эго было, в конце концов, не действительно независимой суб- станцией, а скорее "остатком" или пределом кванти- фикации; по-видимому, в картезианской концепции а priori доминировала галилеевская идея мира как "все- общей и абсолютно чистой" res extensa . В таком случае картезианский дуализм был бы обманчивым, а декар- товская мыслящая эго-субстанция - сродни res extensa, что предвосхищало бы научный субъект количествен- ного наблюдения и измерения. Декартовский дуализм уже готовил бы свое отрицание; он бы скорее расчищал, чем преграждал путь к установлению одномерного на- учного универсума, в котором природа "объективно связана с сознанием", т.е. с субъектом. А этот субъект в свою очередь связан со своим миром совершенно особым образом: (201 II)....Природа помещается под знаком активного человека, человека, который вписывает технику в природу^

 

I W. Heisenberg, The Physicist's Conception of Nature (London, Hute- hinson, 1958), p. 29. В своей Physics and Philosophy (London: Alien and Unwin,1959), p. 83, Гейзенберг пишет: ""Вещь-в-себе" для физика-атом- щика, если только он вообще использует это понятие, в конце концов, является математической структурой; но - в противоположность Кан- ту - эта структура косвенно выводится из опыта".

2 Die Krisis der Europuschen Wissenschaftten und die transzendentale Phdnomenologie, red. W. Biemel (Haag. Nijhoff, 1954), S. 81.

 

Наука о природе развивается под знаком техно- логического a priori, которое рассматривает природу как потенциальное средство, как управляемую и организу- емую материю. Представление же о природе как (ги- потетическом) средстве предшествует развитию всякой конкретной технической организации: Современный человек принимает полноту Бытия как сырой материал для производства и подчиняет полноту мира-объекта движению и порядку производства (Herstellen). ...применение машин и производство машин само по себе не является техникой, а только подходящим инструментом для реализации (Einrichtung) сущности техники в ее объективном сыром материале.^

Поскольку трансформация природы включает в себя трансформацию человека и поскольку "созданное че- ловеком" выходит из недр общественного организма и вновь возвращается в него, технологическое a priori является политическим a priori. Могут по-прежнему настаивать на том, что машины "как таковые" в тех- нологическом универсуме безразличны к политическим целям: они могут как революционизировать, так и тор- мозить развитие общества. Электронно-вычислительные машины могут служить равным образом и капиталисти- ческой, и социалистической администрации, а цикло- трон может быть одинаково эффективным средством (202 6) для партии войны и для партии мира.

I Gaston Bachelard, L'Activite rationaUste de la physique contemporaine (Paris, Presses Universitaires, 1951) p. 7, со ссылкой на "Немецкую идеологию" Маркса и Энгельса.

2 Martin Heidegger, Hokwege (Frankfurt, Klostermann, 1950), S. 266 CM. также его VortUrge and Aufsutze (Pftlellingen, Gtinhter Neske, 1954), S. 22, 29.

 

Против этой нейтральности протестует Маркс, небесспорно утверж- дая, что "ручная мельница дает вам общество феодаль- ного сеньора; паровая мельница - общество промыш- ленного капиталиста"'. В дальнейшем это утверждение претерпевает изменения в самой марксовой теории: ба- зисной движущей силой истории является не техника, а общественная форма производства. Однако, когда тех- ника становится универсальной формой материального производства, она определяет границы культуры в це- лом; она задает проект исторического целого - "мира".

Можем ли мы говорить о том, что эволюция научного метода просто "отражает" преобразование природной действительности в техническую в развитии индустри- альной цивилизации? В этом случае попытка сфор- мулировать отношение между наукой и обществом та- ким способом означает предположение существования двух отдельных, пересекающихся друг с другом миров и событий, а именно, (1) науки и научного мышления со своими внутренними концепциями и их внутренней истиной и (2) использования и применения науки в социальной действительности. Иными словами, вне за- висимости от того, насколько сходно они развиваются, развитие одного не предполагает и не определяет раз- витие другого. Чистая наука - это не прикладная наука; она сохраняет свой отличительный характер и свою (203 II) значимость помимо ее использования.

I The Poverty of Philosophy, chapter II, "Second Observation"; в кн.: A Handbook of Marxism, ed. E. Bums, New York, 1935, p. 355 (Маркузе цитирует "Нищету философии" Маркса по английскому переводу, ко- торый в данном случае несколько отличается от русского.- Прим. перев).

 

Более того, это понятие нейтральности, присущей науке, также рас- пространяется на технику. Машина безразлична к ее социальному применению при условии, что такое при- менение соответствует ее техническим возможностям.

Принимая во внимание внутренний инструменталь- ный характер научного метода, эту интерпретацию не- льзя признать адекватной. Представляется, что между научной мыслью и ее приложением, между универсу- мом научного дискурса и миром обыденного дискурса и поведения существует более тесная взаимосвязь - взаимосвязь, в которой оба подчиняются одной и той же логике и рациональности господства.

По иронии судьбы, развитие усилий науки уста- новить строгую объективность природы привело к рас- тущей дематериализации последней: Идея бесконечной природы, которая существует сама по себе, идея, от которой приходится отказаться, представляет собой миф современной науки. Наука начиналась с разрушения мифа Средневековья. А теперь ее собственная логика вынуждает науку признать, что она просто воздвигла на смену ему другой миф.'

Процесс, который начинается с отбрасывания не- зависимых субстанций и конечных причин, приводит к идеации объективности. Но эта идеация весьма спе- цифична, так как объект в ней конституирует себя во вполне практическом отношении к субъекту:

Но что есть материя? В атомной физике материя определяется ее возможными реакциями на человеческие эксперименты и математическими - т.е. интеллектуальными - законами, кото-(204 6) рым она подчиняется.

1 C.F. von Weizsacker, The History of Nature, loc. ciL, p. 71.

Мы определяем материю как возможный объект человеческой манипуляции^

И если это так, значит сама наука стала технологической: Воззрения прагматической науки на природу хорошо вписы- ваются в век техники.^

В той степени, в какой этот операционализм стано- вится центром научного предприятия, рациональность принимает форму методической конструкции; органи- зация и обращение с материей только как с подлежащим управлению веществом, как со средством, которое мо- жет служить всем целям - средством per se, "в себе".

"Правильное" отношение к средству - технический подход, а правильный логос - техно-логия, которая задает проект и соответствует технологической действи- тельности^. В этой действительности материя "ней- тральна" так же, как и наука; объективность ни сама по себе не обладает телосом, ни структурирована в соответствии с направленностью на какой-либо телос. Но именно ее нейтральный характер связывает объ- ективность со специфическим историческим Субъек- том - а именно, с типом сознания, преобладающим в (205 II) обществе, которым и для которого эта нейтральность установлена.

1 Ibid., р. 142 (курсив мой).

2 lbid., р. 71.

3 Надеюсь, что не буду понят превратно, т.е. будто я считаю, что понятия математической физики устроены как "орудия", что они носят технический, практический характер. Техно-логическое - это скорее а priori "интуиция" или схватывание мира, в котором наука движется и конституирует себя как чистая наука. И как чистая наука она остается приверженной a priori, от которого она абстрагируется. Возможно, пра- вильнее было бы говорить об инструменталистском горизонте мате- матической физики. CM. Suzanne Bachelard, La Conscience de rationaSte (Paris, Presses Universitaires, 1958), p. 31.

Она действует в тех самых абстракциях, ко- торые создают новую рациональность - причем скорее как внутренний, чем как внешний фактор. Чистый и при- кладной операционализм, теоретический и практичес- кий разум, научное и деловое предприятие производят сведение вторичных качеств к первичным, квантифика- цию и абстрагирование от "определенных видов сущего".

Действительно, рациональность чистой науки безоце- ночна и не предполагает никаких практических целей, она "нейтральна" к любым внешним ценностям, которые мо- гут быть ей навязаны. Но эта нейтральность носит по- зитивный характер. Научная рациональность содейству- ет определенной социальной организации именно потому, что она задает проект простой формы (или простой материи - здесь эти обычно противоположные поня- тия сходятся), которая применима практически для любых целей. Формализация и функционализация явля- ются, прежде любого применения, "чистой формой" конкретной общественной практики. В то время как наука освободила природу от присущих ей целей и лишила материю всех ее качеств, кроме поддающихся измерению, общество освободило людей от "естествен- ной" иерархии личной зависимости и связало их друг с другом в соответствии с поддающимися измерению качествами - а именно, как единицы абстрактной рабо- чей силы, измеряемой в единицах времени. "В силу рационализации форм труда уничтожение качеств пере- несено из сферы науки в сферу повседневного опыта"'.

1 М. Horkheimer и Т. W. Adomo, Dialektik der Aufklunmg, loc. cit., S. 50.

(206 6. От негативного мышления к позитивному )

 

Существует ли между процессами научной и соци- альной квантификации параллелизм и причинно-след- ственная связь, или их зависимость приписана им соци- ологией задним числом? Предшествующее рассмотрение привело нас к мысли, что новая научная рациональность в себе, в самой своей абстрактности и чистоте была операциональной, поскольку она развилась в пределах инструменталистского горизонта. Наблюдение и экспе- римент, методическая организация и координация дан- ных, предположений и заключений никогда не стали бы возможными в неструктурированном, нейтральном, теоретическом пространстве. Проект познания включает в себя операции с объектами или абстрагирование от объектов, встречающихся в универсуме дискурса и дей- ствия. Также и наука наблюдает, рассчитывает и теоре- тизирует с внутренней по отношению к этому универ- суму позиции. Наблюдавшиеся Галилеем звезды - те же, что и в классической древности, но универсум дискурса и действия - иной. Иначе говоря, иная соци- альная действительность открыла новое направление и новые границы наблюдения, а также возможности упо- рядочения получаемых данных. В данном случае меня интересует не историческое отношение между научной и общественной рациональностью в начале современ- ного периода. Моя цель состоит в том, чтобы проде- монстрировать внутренний инструменталистский харак- тер этой научной рациональности, в силу которого она является a priori технологии и именно определенной технологии - технологии как формы общественного контроля и господства.

(207 )

Современная научная мысль не ставит как чистая наука конкретных практических целей и не разрабаты- вает проект конкретных форм господства. Однако не существует такой вещи, как господство per se. По мере своего развития теория абстрагируется или отказыва- ется от фактического телеологического контекста - т.е. от данного, конкретного универсума дискурса и действия. Именно внутри этого универсума происходит или не происходит научный проект, усматривает или не усматривает возможных альтернатив теория, а ее гипотезы подрывают или расширяют власть предуста- новленной (рге-established) действительности.

Принципы современной науки были a priori струк- турированы таким образом, что они могли служить концептуальными инструментами для универсума самое себя движущего производительного управления; теоре- тический операционализм пришел в соответствие с прак- тическим операционализмом. Ведший ко все более эф- фективному господству над природой, научный метод стал, таким образом, поставщиком чистых понятий, а также средств для все более эффективного господства человека над человеком через господство над природой. Теоретический разум, оставаясь чистым и нейтральным, поступил в услужение к практическому разуму, и объ- единение оказалось плодотворным для обоих. Сегодня господство увековечивает и расширяет себя не только посредством технологии, но именно как технология, причем последняя обеспечивает широкую легитимацию разрастающейся политической власти, которая вбирает в себя все сферы культуры.

(208 6. От негативного мышления к позитивному)

В этом универсуме технология обеспечивает также широкую рационализацию несвободы человека и де- монстрирует "техническую" невозможность автономии, невозможность определять свою жизнь самому. Ибо эта несвобода не кажется ни иррациональной, ни поли- тической, но предстает скорее как подчинение техничес- кому аппарату, который умножает жизненные удобства и увеличивает производительность труда. Таким обра- зом, технологическая рациональность скорее защищает, чем отрицает легитимность господства, и инструмен- талистский горизонт разума открывает путь рациональ- но обоснованному тоталитарному обществу.

Можно было бы назвать автократической философию тех- ники, которая считает техническое целое местом, где машины используются для получения власти. Машина - это только средство; цель - завоевание природы, укрощение природных сил посредством первичного порабощения: машина - это раб, который служит тому, чтобы делать рабами других. Такое гос- подствующее и порабощающее стремление может идти рука об руку с поиском человеческой свободы. Но трудно освободиться самому, неся рабство другом существам, людям, животным или машинам; управлять населением, состоящим из машин, которым подвластен весь мир - значит все же управлять, а любое управ- ление предполагает принятие схем подчинения^

Непрерывная динамика технического прогресса про- никнута теперь политическим содержанием, а Логос техники превратился в Логос непрекращающегося раб- ства. Освобождающая сила технологии - инструмен- тализация вещей - обращается в оковы освобождения, в инструментализацию человека.

I Gilbert Simondon, Du Mode d'existence des objetf techniques (Paris, Aubier, 1958), p. 127.

(209 II. Одномерное мышление)

Такая интерпретация означала бы связывание науч- ного проекта (метода или теории), еще до всякого его применения и использования, с определенным социаль- ным проектом, причем эта связь усматривалась бы не- посредственно во внутренней форме научной рацио- нальности, т.е. в функциональном характере ее понятий. Иными словами, научный универсум (т.е. не опреде- ленные суждения о структуре материи, энергии, их взаимосвязях и т.д., но проектирование природы как квантифицируемой материи, как формирование гипо- тетического подхода к объективности и ее математи- ческо-логического выражения) стал бы горизонтом кон- кретной социальной практики, которая сохранялась бы в развитии научного проекта.

Но, даже если мы допустим внутренний инструмента- лизм научной рациональности, это предположение еще не означает соцмо-логической значимости научного проек- та. Даже если формирование наиболее абстрактных на- учных понятий все же сохраняет взаимоотношения меж- ду субъектом и объектом в данном универсуме дискурса и действия, связь между теоретическим и практическим разумом можно понимать совершенно иначе.

Подобная интерпретация предложена Жаном Пиаже в его "генетической эпистемологии". Пиаже интерпре- тирует процесс формирования научных понятий в тер- минах различных способов абстрагирования от всеобщего отношения между субъектом и объектом. Абстрагирова- ние не исходит ни из объекта (так что субъект функцио- нирует лишь как нейтральный пункт наблюдения и измерения), ни из субъекта как носителя чистого по- знающего Разума. Пиаже делает различие между процессом (210 6) познания в математике и в физике. В первом случае это абстрагирование "a l'interieur de l'action com- me telle"*:

Вопреки тому, что часто говорят, математические сущности, таким образом, являются результатом не абстрагирования, осно- вывающегося на объектах, но абстрагирования, производимого в процессе действий как таковых. Собирание, упорядочивание, перемещение и т.п. суть более общие действия, чем обдумывание, толкование и т.п., потому что они требуют координирования как такового всех частных действий и потому что они входят в каждое из них как координирующий фактор...'

Таким образом, математические суждения выражают "une accomodation generale a l'objet"** - в противопо- ложность частным приспособлениям, которые харак- терны для истинных суждений в физике. Логика и математическая логика являются "une action sur l'objet quelconque, c'est-a-dire une action accomodee de facon generale"2***; "действие", которому присуща общая зна- чимость, поскольку это абстрагирование или дифференциация доходят до самого центра наследственной координации, поскольку координацион- ные механизмы действия всегда связаны в их истоке с ко- ординацией рефлекса и инстинкта^

I Jean Piaget, Introduction i fupistemologie g4netf^ue, tome III (Presses Universitaires, Paris, 1950), p. 287.

2 1Ш, p. 288.

3 Ibid, p. 289.

* Изнутри действия как такового (фр.).

** Общее приспособление к объекту (фр.).

*** Действием с каким-либо объектом, так сказать действием, приспо- собленным по общему способу (фр.).

(211 II. Одномерное мышление )

В физике абстрагирование производится от объекта, но определяется специфическими действиями со сто- роны субъекта, так что абстрагирование необходимо принимает логико-математическую форму, потому что частные действия обязательно приводят к знанию, если они координированы между собой, и если это координирование по самой своей природе является логико-математическим.'

Абстрагирование в физике необходимо возвращает нас к логико-математическому абстрагированию, а пос- леднее как чистое координирование представляет собой общую форму действия - "действие как таковое" (fac- tion сотте telle). Это координирование и конституирует объективность, поскольку оно сохраняет наследствен- ные "рефлексивные и инстинктивные" структуры.

Интерпретация Пиаже признает внутренний прак- тический характер теоретического разума, но выводит его из общей структуры действия, которое, в конечном счете, является наследственной, биологической струк- турой. Тогда бы последним основанием научного метода было биологическое, т.е. супра- (или скорее инфра-) историческое основание. Более того, допуская, что вся- кое научное знание предполагает координирование част- ных действий, я не вижу, почему такое координирова- ние "по самой своей природе" является логико-матема- тическим - если только "частные действия" не пред- ставляют собой научные операции современной физики, в каковом случае интерпретация замыкается в круг.

В противоположность излишне психологическому и биологическому анализу Пиаже генетическая эпистемология,

1 Ibid, р. 291.

(212 6)

предложенная Гуссерлем, сосредоточивается на социо-исторической структуре научного разума. Я хочу обратиться к книге Гуссерля' постольку, поскольку в ней отчетливо показана "методологическая" функция современной науки в предданной ей исторической дей- ствительности.

Гуссерль исходит из факта, что общезначимое прак- тическое знание обязано своим происхождением мате- матизации природы, так как последняя привела к по- строению "идеациональной" реальности, "коррелятив- ной" эмпирической действительности (ее. 19; 42). Но это научное достижение оказывается связанным с до- научной практикой, которая явилась исходной основой (Sinnesfilndament) галилеевской науки. Для Галилея эта донаучная основа науки в практическом мире (Lebens- welt), определившем теоретическую структуру, не под- лежала сомнению; более того, она был скрыта (verdeckt) дальнейшим развитием науки. Результатом явилась ил- люзия, что математизация природы создала "автоном- ную (eigenstundige) абсолютную истину" (стр. 49), тогда как в действительности она осталась специфическим методом и техникой для Lebenswelt. Идеациональный покров (Ideenkleid) математической науки является, та- ким образом, покровом символов, одновременно репре- зентирующим и маскирующим (oertritt и verkleidet) прак- тический мир (стр. 52).

Каковы же первоначальные донаучные цель и со- держание, сохраняющиеся в структуре понятий совре- менной науки? Практическое измерение обнаруживает

I Die Krisis der EunpMschen Wissenschaften und die transcendentale Phdnomenologie, loc.dt.

(213 Одномерное мышление)

возможность использования определенных основных форм, очертаний и отношений, которые универсальным образом "наличны как тождественные себе для точного определения и исчисления эмпирических объектов и отношений" (стр. 25). Во всяком абстрагировании и обобщении научный метод сохраняет (и маскирует) свою донаучно-техническую структуру; развитие пер- вого репрезентирует (и маскирует) развитие последнего. Так классическая геометрия "идеализирует" практику межевания и измерения земли (Feldmesskunst). Геоме- трия - это теория практической объективизации.

Разумеется, алгебра и математическая логика кон- струируют абсолютную идеациональную реальность, сво- бодную от неподдающихся вычислению неопределен- ностей и особенностей Lebenswelt и живущих в нем субъектов. Однако эта идеациональная конструкция есть теория и техника "идеализации" нового Lebenswelt.

В математической практике мы можем добиться того, что невозможно ддя нас в эмпирической практике,- точности. Ибо идеальные формы поддаются определению в категориях абсо- лютного тождества... Как таковые они присутствуют в любом предмете и всегда готовы к использованию... (стр. 24).

Согласование (Zuordnung) идеационального мира с эмпирическим позволило бы нам "прогнозировать пред- сказуемые закономерности практического Lebenswelt": Если кто-либо владеет формулами, он владеет предвидением, которое необходимо для практики - предвидением того, чего следует ожидать в опыте повседневной жизни (стр. 43).

Гуссерль подчеркивает донаучный, технический смысл математической точности и взаимозаменимости. Эти (214 6. ) центральные понятия современной науки появляются не просто как побочные продукты чистой науки, они относятся к внутренней структуре ее понятий. Научное абстрагирование от конкретного, квантификация ка- честв, благодаря которой становятся достижимыми точ- ность и всеобщая значимость, ведут к специфическому конкретному опыту Lebenswelt - специфической форме "видения" мира. Несмотря на свой "чистый", незаинте- ресованный характер, это видение определяется целями практического контекста. Оно преставляет собой пред- видение (Voraussehen) и проектирование (Vorhaben). И галилеевская наука - это именно наука методического, систематического предвидения и проектирования. Но - и это имеет решающее значение - специфического пред- видения и проектирования - а именно, такого, которое переживает, постигает и формирует мир в свете ис- числяемых, предсказуемых отношений между подда- ющимися точному отождествлению единицами. Уни- версальная исчисляемость в этом проекте составляет предпосылку господства над природой. Индивидуаль- ные, не поддающиеся квантификации качества лишь преграждают путь организации людей и вещей в соот- ветствии с поддающейся измерению силой, которая извлекается из них же. Но это специфический, социо- исторический проект, который предпринимается созна- нием, представляющим собой скрытый субъект гали- леевской науки; эта последняя и есть техника и до бесконечности развитое искусство предвидения (ins Un- endliche erweiterte Vomussicht: стр. 51).

Именно потому, что галилеевская наука является в построении своих концепций техникой определенного (215 II) Lebenswelt, она не трансцендирует и не может транс- цендировать этот Lebenswelt. По своей сущности она ограничена базовой матрицей опыта и универсумом целей, поставленных этой действительностью. По формулировке Гуссерля в галилеевской науке "конкретный универсум причинности становится прикладной мате- матикой" (стр. 112)-но мир перцепции и опыта, в котором мы проживаем всю нашу практическую жизнь, остается как таковой, в его существенной структуре, в его собственной конкретной причинности неизменным...(стр. 51; курсив мой).

Это провоцирующее утверждение, которое легко не- дооценить, и я возьму на себя смелость возможной переинтерпретации. Оно относится не просто к тому факту, что несмотря на открытие неевклидовой гео- метрии мы воспринимаем и действуем в трехмерном пространстве; или что несмотря на "статистическую" концепцию причинности мы по-прежнему действуем, руководимые здравым смыслом, в соответствии со "ста- рыми" законами причинности. Не противоречит это утверждение и постоянным переменам в мире повсе- дневной практики как результату "прикладной мате- матики". На карту, возможно, поставлено намного боль- шее: а именно, внутренний предел существующей науки и научного метода, в силу которого они расширяют, рационализируют и оберегают господствующий Lebens- welt, не изменяя его экзистенциальной структуры - то есть не усматривая качественно новой формы ^видения"- и качественно новых отношений между людьми и природой.

(216 6. )

Усваивая почтение к институционализированным фор- мам жизни, наука (как чистая, так и прикладная) при- обрела бы, таким образом, стабилизирующую, стати- ческую, консервативную функцию. Даже наиболее ре- волюционные ее достижения стали бы созиданием и разрушением, соответствующим специфическому опыту и организации действительности. Так непрекращаю- щаяся самокоррекция науки - революция ее гипотез, встроенная в ее метод - все же подталкивает и рас- ширяет тот же самый исторический универсум и тот же самый основополагающий опыт. Она сохраняет то же самое формальное a priori, которым объясняется вполне материальное, практическое содержание. Дале- кая от недооценки фундаментальных перемен, проис- шедших со становлением галилеевской науки, интерпре- тация Гуссерля указывает на радикальный разрыв с догалилеевской традицией; инструменталистский гори- зонт мышления был, бесспорно, новым горизонтом. Он создал новый мир теоретического и практического Ра- зума, но сохранил связь со специфически историческим миром, который имеет свои очевидные пределы - как в теории, так и в практике, как в своих чистых, так и в прикладных методах.

Предшествующее рассмотрение, как нам кажется, под- водит к пониманию не только внутренних ограничений и предрассудков научного метода, но и его исторической субъективности. Более того, может показаться, что в нем подразумевается потребность в своего рода "каче- ственной физике", в возрождении телеологической фи- лософии и т.д. Я допускаю, что такое подозрение спра- ведливо, но на этом этапе я могу только утверждать, (217 II) что выдвижение подобных обскурантистских идей не входят в мои намерения'.

Независимо от того, как определяются истина и объ- ективность, они остаются связанными с человеческими агентами теории и практики и с их способностью по- знавать и изменять свой мир. В свою очередь эта способность зависит от степени, в какой материя (какая бы то ни было) признается и понимается такой, какая она есть во всех частных формах. В этом смысле современная наука обладает неизмеримо большей объ- ективной значимостью, чем ее предшественницы. Мож- но было бы даже добавить, что в настоящее время научный метод - это единственный метод, который может претендовать на такую значимость; благодаря игре гипотез и наблюдаемых фактов достигается зна- чимость первых и достоверность вторых. Моя цель в данном случае - показать, что наука в силу собствен- ного метода и понятий замыслила проект (и способ- ствовала установлению) универсума, где господство над природой надежно связано с господством над челове- ком - связь, которая может оказаться роковой для этого универсума как целого. Природа, научно позна- ваемая и покоряемая, вновь проявляется в техническом аппарате производства и деструкции, который поддер- живает и улучшает жизнь индивидов, в то же время подчиняя их господству тех, кто владеет аппаратом. Таким образом, рациональная иерархия сливается с социальной. И если это так, то изменение направления прогресса, которое могло бы разорвать эту роковую связь, оказало бы также влияние и на саму структуру (218 6) науки, т.е. на научный проект.

1 См. главы 9 и 10.

Ее гипотезы, не теряя своего рационального характера, могли бы развиться в существенно ином экспериментальном контексте (кон- тексте умиротворенного мира); следовательно, наука до- лжна была бы прийти к существенно иному понятию природы и установить существенно иные факты. Ра- циональное общество подготавливает ниспровержение идеи Разума.

Как я указал, элементы этого ниспровержения, по- нятия иной рациональности, присутствовали в истории мысли с самого ее начала. Древняя идея состояния, в котором - Бытие достигает осуществления, в котором напряжение между "есть" и "должно быть" разрешается в цикле вечного возвращения, является частью ме- тафизики господства. Но она также относится и к метафизике освобождения - к примирению Логоса и Эроса, поскольку она предвидит "успокоение" репрес- сивной продуктивности Разума, конец господства в удо- влетворении.

Две противостоящие друг другу рациональности не- льзя просто свести к классическому и современному мышлению соответственно, как это делает Джон Дьюи: "от созерцательного наслаждения к активной мани- пуляции и управлению"; и "от познавания как эсте- тического наслаждения свойствами природы... к знанию как средству секулярного управления"'. Против этого тезиса говорит то, что классическое мышление обна- руживает достаточную приверженность логике секуляр- ного управления, а современному мышлению в немалой (219 II) степени присущ компонент осуждения и отказа.

I John Dewey, The Quest for Certainty (New York, Minton, Balch and Co., 1929), p. 95, 100.

Разум как мышление в понятиях и соответствующее этому мышлению поведение необходимо представляет собой власть, господство, в то время как Логос - это закон, принцип, порядок, основывающийся на знании. В под- ведении частных случаев под всеобщее, в их подчинении всеобщему мышление достигает власти над ними. Оно становится способным не только к познанию, но и к действию с ними, к управлению ими. Однако, хотя мышление в целом подчинено правилам логики, раз- вертывание этой логики различно в различных способах мышления. Классическая формальная и современная символическая логика, трансцендентальная и диалек- тическая логика - каждая из них определяет свой уни- версум дискурса и опыта. Но все они развиваются в историческом континууме господства и платят ему дань. Этому континууму способы позитивного мышления обязаны своим конформистским и идеологическим ха- рактером, а способы негативного мышления - их спе- кулятивным и утопическим характером.

В качестве резюме мы можем теперь попытаться более ясно определить скрытый предмет и скрытые цели научной рациональности в ее чистой форме. Научное понимание природы как поддающейся универ- сальному управлению видит в ней проект бесконечной фукционирующей материи (matter-in-function), т.е. все- го лишь материал для теории и практики. В этой форме мир-объект входит в конструкцию технологического универсума - универсума интеллектуальных и физи- ческих средств, средств в себе. Таким образом, природа представляется как подлинно "гипотетическая" систе- (220 6) -ма, зависящая от обосновывающего и верифицирующего субъекта.

Процессы обоснования и верификации могут быть чисто теоретическими, но они никогда не происходят в вакууме, а их завершением никогда не является част- ное, индивидуальное сознание. Гипотетическая система форм и функций становится зависимой от другой систе- мы - предустановленного универсума целей, в кото- ром и для которого она развивается. То, что казалось внешним, чуждым теоретическому проекту, в дальней- шем оказывается частью самой его структуры (метода и понятий); чистая объективность обнаруживает себя как объект для субъективности, который и определяет цели, Телос. В построении технологической действи- тельности такой вещи как чисто рациональный научный порядок просто не существует; процесс технологической рациональности - это политический процесс.

Только технология превращает человека и природу в легко заменяемые объекты организации. Универсаль- ная эффеетивность и производительность аппарата, ко- торый регламентирует их свойства, маскируют специ- фические интересы, организующие сам аппарат. Иными словами, технология стала великим носителем овеще- ствления - овеществления в его наиболее развитой и действенной форме. Дело не только в том, что социаль- ное положение индивида и его взаимоотношения с другими, по-видимому, определяются объективными ка- чествами и законами, но в том, что эти качества и зако- ны, как нам кажется, теряют свой таинственный и неуправляемый характер; они предстают как поддающи- еся исчислению проявления (научной) рациональности.

(221 II)

Мир обнаруживает тенденцию к превращению в матери- ал для тотального администрирования, которое погло- щает даже администраторов. Паутина господства стала паутиной самого Разума, и это общество роковым обра- зом в ней запуталось. Что же касается трансценди- рующих способов мышления, то они, по-видимому, транс- цендируют сам Разум.

В этих условиях научное мышление (научное в широ- ком смысле, в противоположность путанному, метафи- зическому, эмоциональному, нелогичному мышлению) за пределами физических наук принимает форму чи- стого и самодостаточного формализма (символизма), с одной стороны, и тотального эмпиризма, с другой. (Кон- траст еще не означает конфликта. Достаточно упомя- нуть вполне эмпирическое применение математики и символической логики в электронной промышленно- сти). В отношении существующего универсума дискурса и поведения непротиворечивость и неспособность к трансцендированию является общим знаменателем. То- тальный эмпиризм обнаруживает свою идеологическую функцию в современной философии. Что касается этой функции, мы рассмотрим некоторые аспекты лингви- стического анализа в следующей главе. Цель данного обсуждения - подготовить почву для попытки указать те препятствия, которые не позволяют этому эмпиризму реально соприкоснуться с действительностью и установить (или скорее восстановить) понятия, способные разрушить эти препятствия.

 

 

7. Триумф позитивного мышления: одномерная философия

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ …



Hosted by uCoz