ЭММАНЮЭЛЬ  МУНЬЕ

 

Emmanuel  Mounier

 

 

 

МАНИФЕСТ ПЕРСОНАЛИЗМА

 

 

 

 

 

 

 

МОСКВА, 1999

 


 

 

 

СОДЕРЖАНИЕ

 

Вдовина И. С. Личность в современном мире ............ 3

 

ПЕРСОНАЛИСТСКАЯ И ОБЩНОСТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ ... 13

 

Предисловие. В защиту детства одного века ............. 14

 

I. Отправные линии ........................... 20

 

1. Возродить Возрождение ..................... —

 

2. Персоналистская революция ................... 56

 

3. Общностная революция ..................... 64

 

4. Принципы объединения ..................... 89

 

II. Основные позиции .......................... 98

 

1. Духовные псевдоценности фашизма .............. —

 

2. Искушение в коммунизме .................... 103

 

3. Деньги и частная жизнь ..................... 109

 

4. Дневник Эрнеста Нуарфализа, буржуа из Арденн ...... 118

 

5. К вопросу о реабилитации художника и искусства ...... 126

 

6. Антикапитализм .......................... 140

 

7. Заметки о труде .......................... 146

 

8. О собственности .......................... 152

 

9. Открытое письмо о демократии ................ 159

 

III. Метод и принципы деятельности ................. 164

 

1. Реформизм и революция ..................... —

 

2. В защиту силы ........................... 170

 

3. Технология духовных средств .................. 176

 

4. Уроки одного бунта, или Революция против мифов ..... 220

 

IV. Разрыв между христианским порядком и установленным беспорядком

................................. 228

 

1. Исповедь для нашего брата христианина ........... —

 

2. Существует ли христианская политика? ............ 248

 

V. О будущем .............................. 259

 

МАНИФЕСТ ПЕРСОНАЛИЗМА ................... 267

 

Предисловие ............................... 268

 

Особенности нашей деятельности ................... 269

 

I. Современный мир против личности ................ 274

 

1. Буржуазно-индивидуалистическая цивилизация ........ —

 

2. Фашистские цивилизации .................... 281

 

3. Новый человек марксизма .................... 289

 

II. Что такое персонализм? ....................... 300

 

1. Принципы персоналистской цивилизации ........... —

 

2. Персоналистская цивилизация. Принципы общностной цивилизации

.........................312

 

III. Основополагающие структуры персоналнстского строя .... 318

 

1. Воспитание личности ....................... 322

 

2. Частная жизнь ........................... 329

 

3. Культура личности ........................ 341

 

4. Экономика на службе личности ................. 348

 

5. Политическое общество ..................... 379

 

6. Международное и межрасовое сообщество .......... 394

 

IV. Принципы персоналнстской деятельности ............. 401

 

1. Как действовать? ......................... —

 

2. Что делать? ............................ 405

 

3. С кем? ................................ 409

 

СТРАХ В XX ВЕКЕ ........................... 411

 

Обвинение машины ............................ 412

 

Об апокалипсическом времени ..................... 442

 

ПЕРСОНАЛИЗМ ........................... 459

 

Краткое введение. К вопросу о личностном универсуме ....... 460

 

I. Структура личностного универсума ................. 468

 

1. Воплощенное существование .................. —

 

2. Коммуникация ........................... 477

 

3. Интимное обращение ....................... 486

 

4. Противостояние .......................... 493

 

5. Свобода и необходимость .................... 498

 

6. Высшее достоинство ....................... 504

 

7. Вовлечение ............................. 516

 

II. Персонализм и революция XX века ................ 524

 

Примечания ............................ 539

 

Указатель имен .......................... 553

 


ЛИЧНОСТЬ В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ

 

В октябре 1932 года в Париже вышел в свет первый номер журнала "Эспри"

("Esprit" — "Дух"), основателем которого был двадцатисемилетний

французский философ Эмманюэль Мунье (1905—1950), католик по

вероисповеданию. Вокруг журнала объединилась молодая интеллигенция —

философы, публицисты, писатели, литературные и художественные критики

самых разных ориентации, озабоченные судьбой современного человека и

цивилизации, переживавших глубокий экономический, политический и

духовный кризис.

 

Рождение "Эспри" свидетельствовало о появлении на философской арене

нового течения — французского персонализма, которому вместе с

феноменологией, экзистенциализмом и неотомизмом предстояло составить

целую эпоху в интеллектуальной жизни Франции первой половины XX века.

Центральной проблемой философии персонализма стал вопрос об

универсальном развитии человека, о личности, что, собственно, и дало

название этому течению (от лат. persona — личность). Имя Эмманюэля

Мунье, основоположника и ведущего теоретика французского персонализма,

прочно вошло в число наиболее влиятельных фигур в философии нашего

столетия.

 

Э. Мунье — автор работ "Персоналистская и общностная революция" (1935),

"От собственности капиталистической к собственности человеческой"

(1936), "Манифест персонализма" (1936), "Персонализм и христианство"

(1939), "Трактат о характере" (1946), "Введение в экзистенциализм"

(1946), "Персонализм" (1949, русский перевод — 1992), "Надежда

отчаявшихся" (1953, русский перевод — 1995) и др. В 1961—1963 годах в

Париже вышло четырехтомное собрание сочинений Мунье (Emmanuel Mounier.

Oeuvres), куда включены все его основные труды.

 

Французский персонализм создавался прежде всего как вариант социального

христианства левой ориентации. В годы его формирования внимание его

сторонников сосредоточивалось на злободневных событиях первой трети XX

века: итоги первой мировой войны. Октябрьская революция в России и

социалистические революции в Германии и Венгрии, экономический кризис

капитализма 1929—1932 годов, наступление фашизма в Германии. В

напряженной атмосфере 30-х годов руководимый Мунье "Эспри" звал верующих

и атеистов к совместной деятельности на стороне прогрессивных сил,

против того, что угрожало человечеству и его культуре, и прежде всего

против фашизма. Идея вовлеченного в современность существования людей

стала главенствующей в персоналистской философии, призывающей человека к

осмысленному, творческому, й уманистическому выполнению своей миссии на

Земле.

 

==3

 

Мунье и его соратники — Ж. Лакруа, М. Недонсель, Г. Мадинье, П. Фресс,

П. Рикёр и др. — признали равное право на существование различных

мировоззрений, в том числе и атеистического. "Эспри" создавался как

журнал, поддерживающий плюрализм мнений и оценок, объединяя вокруг себя

людей различных вероисповеданий и неверующих с целью выработки

всецивилизационного миропонимания. Основатель персонализма надеялся на

то, что его журнал будет способствовать созданию нового поколения людей,

занимающих ответственную позицию в мире, готовых осуществлять личностный

выбор и вести общественно значимую деятельность независимо от их

мировоззренческой точки зрения и отношения к религии, профессиональных

занятий и классовой принадлежности.

 

Основу всей проблематики персонализма во Франции составляет вопрос о

"кризисе человека", который сторонники этого течения пытаются осмыслить

как следствие общего кризиса современной цивилизации. По утверждению Ф.

Дюмона, причиной, вызвавшей к жизни концепцию персонализма, была

"порочность самой истории"'. Сам основоположник "личностной философии"

писал: "Наш журнал основан группой молодых людей, осознавших свою

ответственность за нищету, царящую в мире, решивших уничтожить

утвердившийся беспорядок и построить новое общество, основанное на

действенном примате духовных ценностей"2.

 

"Кризис человека" Мунье понимал прежде всего как кризис деятельных

способностей индивида, вызванный его участием в капиталистическом

производстве, и как упадок духовности, явившийся следствием буржуазного

образа жизни и дехристианизации народных масс. Вместе с тем Мунье и его

соратники были озабочены тем, что произошло слияние христианства с

"буржуазным беспорядком". В одном из первых номеров "Эспри" Э. Мунье и

Ж. Маритен, в последующем ведущий теоретик неотомизма, в 30-е годы

стоявший у истоков персонализма, объявляли о намерении сторонников

последнего отделить христианство от буржуазного мира, "вырвать Евангелие

из рук буржуазии". Теоретики персонализма ставили задачу разработать

новую концепцию христианства, которая могла бы стать духовной опорой

людей в преобразовании буржуазной цивилизации на гуманистических

основах.

 

В связи с отмеченными тенденциями французского персонализма в первые

годы существования "Эспри" возникла угроза его осуждения со стороны

Ватикана, не признавшего столь далеко идущего "экуменизма" Мунье и его

единомышленников. Недовольство Рима вызывали и требования

философов-персоналистов отделить христианство от "утвердившегося

беспорядка" (капитализма), и персоналистская концепция "вовлечения", и

"скромность" самой веры сторонников "личностной философии".

 

Создавая персонализм как философское учение, Мунье намеревался обновить

христианскую концепцию человека путем ассимиляции наиболее влиятельных в

современном ему мире философских антропологических позиций, и прежде

всего экзистенциализма и марксизма. Ответ на вопрос о качествах и

свойствах личности философы-персоналисты искали у Сократа и Цицерона,

Декарта и Лейбница, Канта, Паскаля, Мальбранша, Руссо, Фихте, Прудона,

Шелера, Бергсона, Пеги, Бердяева, Достоевского, Л. Толстого, Маркса,

Ленина.

 

Зарождение понятия личности Мунье связывает с христианством, которое,

как он отмечает, первым заговорило о множественности человеческих

 

' Dumont F. Science de l'homme: de Mounier aux tвches d'haujourd'hui /

Esprit, 1983, № l.P. 121.

 

2 Meunier Е. Pourquoi "Esprit"? / Esprit, 1932, № 1. Le tract spйcial.

 

==4

 

душ и призвало каждую из них внутренне приобщиться к божественному.

"Глубинный смысл человеческого существования состоит... в том, чтобы

переменить "тайну своей души", чтобы принять в нее Царство Божие и

воплотить его на земле"'. Идея о воплощении Царства Божия на Земле стала

программной в философии французского персонализма. В этом плане

"личностная философия" идет в русле августиновской антропологии, которую

Мунье воспринял как призыв к "возвеличению земной жизни". Отказавшись от

радикального противопоставления града Божия и града земного, Мунье,

вслед за Ш. Пеги, переинтерпретировал соотношение священного и мирского

следующим образом: духовный порядок — это не метафизический принцип,

отделяющий человека от его земного удела; он — динамическая сила,

проявляющая себя в человеческом обществе. Град Божий и град земной

навеки переплелись друг с другом и различаются только по своей

направленности. Таким образом, в отличие от традиционного христианства,

нацеливавшего человека главным образом на созерцательную жизнь, Мунье и

его соратники сделали акцент на жизни активной, придав идее о воплощении

божественных ценностей на земле вполне конкретный вид.

 

В поисках сущности человека Мунье обращается к практической стороне его

жизнедеятельности и пытается определить роль труда в его жизни,

пользуясь понятием "вовлечение". В этом сказывается определенное влияние

марксизма, который первоначально воспринимался Мунье и его

единомышленниками сквозь призму взглядов Н. А. Бердяева. В первом номере

"Эспри" Бердяев опубликовал статью "Правда и ложь коммунизма", которую

Мунье сразу отметил как весьма содержательную. К наиболее значимым

"истинам" коммунизма русский мыслитель относил критику буржуазного

общества, его пороков и противоречий, развенчание эксплуатации человека

человеком, призыв к изменению социального порядка, угнетающего индивида,

стремление придать мышлению и деятельности людей универсальный характер.

 

Несмотря на сильное влияние идей Бердяева, Мунье был не согласен с тем,

как русский философ трактовал проблему объективации. Бердяев не верил в

возможность самореализации человека во внешнем мире; для него конфликт

между материей и духом, имманентным и трансцендентным был абсолютным, а

потому неразрешимым: "дух есть революционное начало, материя же есть

начало реакционное", "дух есть свобода и революция, материя же есть

необходимость и реакция"2. Мунье и его единомышленники диалектически

понимали взаимодействие духа и материи и в нем видели главное условие

для самоосуществления человека как личности. В работе "Персоналистская и

общностная революция" Мунье пишет о трех основных измерениях личности:

призвании, воплощении и объединении, где акцент делается на "воплощении

в труде".

 

Труд для Мунье есть прежде всего творчество, в процессе которого человек

выступает законодательным, целеполагающим существом ("труд

осуществляется ради творчества"); создавая тот или иной продукт, человек

не только выражает себя, но и определенным образом завершает себя ("труд

есть средство завершения человека как личности") и конституирует

собственное Я ("труд возвращает индивида к самому себе"); в труде

человек осуществляет себя не только как существо мыслящее и действующее,

но и как чувственное, эмоциональное ("труд сопровождается радостью");

дисциплина

 

135 Наст. изд. С. 464. 2 Бердяев Н. А. Самопознание. Опыт философской

автобиографии. М.. 1991. С. 85.

 

==5

 

труда, его конкретный порядок и строгая определенность организуют

человека, давая ему чувство уверенности и вселяя веру в самого себя.

Одним из наиболее существенных моментов трудовой деятельности, считает

Мунье, является опыт человеческой самоотверженности: человек, творчески

осуществляя себя в труде, отрекается от самого себя и делает это не

столько ради производимого им продукта, сколько ради другого человека,

которому он посвящает свой труд. Таким образом, труд выступает

изначальным условием подлинно человеческого общения и инструментом

воспитания: дух товарищества и любви, господствующий в процессе

совместного труда, — вот та основа, на которой создается истинно

человеческое, личностное сообщество.

 

Признавая влияние марксизма на формирование идей персонализма о

"вовлеченном" существовании, Мунье вместе с тем стремится, по его

словам, включить марксистский гуманизм в более широкую перспективу,

считая, что он игнорирует внутреннюю жизнь человека, его индивидуальное

и коллективное предназначение. Основное, что отличает персоналистскую

концепцию деятельности от марксистской, — это попытка связать труд с

целостным самопроявлением личности, осуществляющей себя в качестве

субъекта не только производственной деятельности, но и деятельности

нравственной, эстетической, религиозной, в терминологии персоналистов —

духовной. Как пишет Ж. Лакруа, "трудиться — значит делать себя,

создавать произведения — значит совершенствовать себя и совершенствовать

мир"', что возможно лишь при условии, если человек соотносит свою

деятельность с божественной, трансцендентной перспективой.

 

Отсюда вытекает персоналистская критика идеологии экономизма, к которой

в конечном итоге сторонники "личностной философии" относят и марксизм.

Философы-персоналисты считают примат экономики не реальным отношением, а

буржуазной и антиреволюционной верой. "Именно поэтому, — пишет Мунье, —

мы отбросили иллюзию революции, которая касалась бы только социальных

структур, и говорим о личностной революции в душе революционеров"2.

 

Слово "революция", бывшее в 30-х годах символом борьбы за "светлое

будущее", получает в персонализме своеобразную трактовку. Мунье уверен,

что коренное преобразование жизни людей невозможно без их общих усилий и

прежде всего без их духовного возрождения, без духовной революции. При

этом он считает, что любые экономические и социальные перемены, идущие

сверху и осуществляемые небольшой кучкой людей, не в состоянии привести

к слому изжившую себя систему; они непременно завершатся только

перераспределением богатств. По его убеждению, революция должна быть

одновременно и духовной, и экономической: "...духовная революция будет

экономической или ее не будет. Экономическая революция будет духовной

или она не будет революцией"3.

 

Задача превращения труда в подлинно человеческую активность решалась

Мунье и его соратниками в постоянном споре с буржуазной цивилизацией.

Основоположник персонализма подверг критике капиталистическое общество,

исходя из положения в нем отдельного человека: он разоблачал

капиталистическое производство, превратившее индивида в своего

бессознательно действующего агента и лишившее его саморазвития; он

подчеркивал антигуманную сущность капиталистического потребления,

показывая, что оно все более становится безудержным стремлением к

комфорту, препятствуя духовному развитию

 

' Lacroix J. Personne et amour. P., 1955. P. 94—95.

 

2 Мунье Э. Что такое персонализм? М.. 1994. С. 15. Там же.

 

==6

 

личности и превращая ее в носителя стандартов буржуазного общества;

наконец, Мунье отвергал сам тип буржуазной личности, по его мнению,

индивидуалистической, утратившей способность к самосовершенствованию.

 

Душа, духовный мир личности, личностное Я человека — другая, наряду с

"вовлечением", главенствующая тема французского персонализма, обращаясь

к которой его сторонники сближаются с экзистенциализмом (разумеется,

религиозным, главным представителем которого является Габриель Марсель)

и феноменологией. Личностное Я человека является для Мунье и

философов-персоналистов "первичной реальностью", предпосылкой и

действительностью исторического творчества. Личность есть центр

переориентации объективного универсума, писал Мунье, понимая под этим,

что тот, кто достиг уровня личностного существования, является субъектом

созидания собственно человеческой реальности. Преобразование

действительности из нечеловеческой в собственно человеческую происходит

во внутреннем мире личности; ядром духовного мира человека является

сознание, но не оно определяет личность и личностное творчество. Мунье,

подчеркивая несомненное значение сознательного выбора личности, вместе с

тем утверждает, что "сознательное поведение является лишь частью

целостного Я, а наилучшими из наших поступков оказываются как раз те, в

необходимости которых мы менее всего уверены"; творчество как

преодоление данного "достигается за пределами сознания и деятельности"'.

 

В персоналистской концепции внутреннего мира личности большое значение

придается проблеме бессознательного; именно бессознательная деятельность

обеспечивает связь человека с целостным миром — дочеловеческим и

сверхчеловеческим — и открывает особые связи между Я и не-Я. Мунье

говорит о "разомкнутости" человека: он открыт некой реальности, более

обширной, чем мир, в котором протекает его сознательная жизнь,

реальности, с одной стороны, предшествующей человеку, с другой —

превосходящей его. Именно бессознательное позволяет человеку общаться с

этой реальностью: через бессознательное человек соединяется с той частью

самого себя, которая превосходит его собственное сознание.

 

Высоко оценивая психоанализ 3. Фрейда, который своей концепцией

бессознательного переориентировал познание человека, расширив границы

его внутреннего мира за счет введения инстанций бессознательного и

сверхсознательного, Мунье тем не менее подвергает критике фрейдизм как

вариант механистического детерминизма. Особое возражение вызывает у него

фрейдовское стремление свести высшие проявления человеческого духа —

мораль, искусство, религию — к модификациям внутренних влечений,

тождественных инстинктивной бессознательной деятельности, в результате

чего человеческое бытие трактуется как "сплошная животность" и

собственно личностные характеристики сводятся к безличностному; ведущим

моментом человеческого бытия в психоанализе выступает "укрывшийся в

бессознательном принцип удовольствия"2.

 

В центре внимания Мунье не механически действующее бессознательное, а

творческое бессознательное, при изучении которого он пользуется идеей

интенциональности Э. Гуссерля, вместе с тем подвергая ее и решительной

критике, и существенной переработке. Его основное возражение направлено

против узкого, преимущественно рационалистического, понимания пробле-

 

' Mounier E. Traitй du caractиre / Oeuvres. V. 2. P. 526. 415. 2 Ibid.

P. 133

 

==7

 

мы интенциональности — последняя трактовалась основоположником

феноменологии исключительно как направленность сознания вовне на

предмет; в учении Э. Гуссерля Мунье видит всего лишь философию познания,

где человек отождествляется с реальностью, а не преодолевает ее.

 

Не устраивает Мунье и трактовка идеи интенциональности атеистическими

экзистенциалистами (прежде всего Ж. П. Сартром), поскольку, как он

считает, в экзистенциализме человеческая субъективность герметически

закрыта. И хотя Сартр отвергал всякую мысль о замкнутости сознания,

подчеркивая его нацеленность вовне, основоположник персонализма отмечает

бессодержательность экзистенциалистских понятий интенциональности и

трансценденции, с помощью которых описывается движение "бесцельного

бытия": в атеистическом экзистенциализме вне человека нет ничего, что

превосходило бы его бытие по значимости и масштабу. В итоге, считает

Мунье, и в феноменологии, и в экзистенциализме человеческое бытие — это

страстное желание индивида жить любой ценой, даже ценой попрания тех

ценностей, которые придают смысл его существованию. Мунье разделяет

здесь точку зрения христианских экзистенциалистов Г. Марселя и К.

Ясперса, в чьих учениях его привлекает стремление не только понять

человека из него самого, но и связать его внутренний мир с неким

надличным, абсолютным, то есть божественным, бытием.

 

Пытаясь описать понятие божественной трансценденции, Мунье ссылается

(как и в случае с личностью) на ее принципиальную неопределимость.

Вполне достоверно можно утверждать только следующее: понятие

божественной трансценденции, или Бога, содержит в себе указание на

некоторый предел человеческих возможностей, где, с одной стороны,

обнаруживается конец человеческого мира и становятся немыслимыми все

человеческие представления и масштабы, а с другой — именно в силу этого

сам человеческий мир приобретает смысл.

 

Согласно Мунье, понятие трансценденции характеризует не сознание

человека, а его субъективность, духовный мир личности. Область духа

предстает в персонализме как та часть субъективности, где человеческое

существование понимается с позиций добра и зла, блага и греха и т. п.;

дух есть и самосознание человека. Дух в персонализме — это особая

смысложизненная сфера человеческого опыта, первичная по отношению к

предметно-конкретному самоосуществлению человека, сфера

"сверхсознательная и сверхвременная". Духу от природы свойственно

трансцендировать, и его специфической чертой является открытость не

внешнему миру, а некоему высшему бытию. К постижению этого бытия человек

приходит в моменты потрясения, откровения, что сродни акту озарения,

открывающему, по словам Мунье, мир в его глубинной реальности и

соединяющему человека за пределами сознания с тотальным целым.

 

Очевидно, что в персонализме Мунье чрезвычайно важное значение

приобретает вопрос о самосознании личности: коль скоро основания

человеческой жизни коренятся в духовном мире личности, соотнесенном с

божественной трансценденцией, и нет никаких иных способов их постижения,

кроме личностного откровения, то именно на личность ложится

ответственность за их обнаружение. Как пишет П. Рикёр, причина,

побуждающая человека к творчеству новых ценностей, находится вне мира,

она трансцендентна миру, но, чтобы сделать ее действующей причиной,

человек должен отождествить себя с ней и тем самым придать причине

характер долженствования, а себя сделать проводником новых ценностей в

мир'.

 

' Ricoeur P Meurt le personnalisme, revient la personne / Esprit, 1983,

№ 1

 

==8

 

Одной из существеннейших для французского персонализма является тема

межчеловеческого общения, которая была заявлена Мунье в его программном

труде — "Персоналистская и общностная революция", где понятия

"персонализм" и "человеческая общность" употреблялись как тождественные.

А в книге "Что такое персонализм?" он писал, что истинным призванием

человека является не господство над природой, не наслаждение полнотой

жизни, а постоянно расширяющееся общение сознаний, достижение всеобщего

взаимопонимания людей.

 

Чувство человеческой общности Мунье относит к фундаментальным

характеристикам личности, ее первичному опыту. "Первичный опыт личности

— это опыт "другой" личности"'; Ты, а в нем и Мы предшествуют личности

или, точнее, сопровождают Я на всем его жизненном пути. Обретая

внутреннюю жизнь, личность предстает нацеленной на мир и устремленной к

другим личностям; идя по пути универсализации, она соединяется с ними,

поскольку "другой" ("другие") не только не ограничивает ее, но

обусловливает ее существование и восхождение. "Личность существует

только в своем устремлении к "другому", познает себя только через

"другого" и обретает себя только в "другом"2.

 

Персоналистское сообщество, предначертание которого стало целью

"личностной философии", должно основываться на серии своеобразных актов,

которым, как считает Мунье, нет никаких аналогов во всем универсуме:

умение личности выйти за собственные пределы и открыться "другому",

понять его и в поисках взаимного согласия стать на его точку зрения;

способность взять на себя судьбу "другого", разделить с ним его тяготы и

радости, быть великодушным, не рассчитывая на взаимность, хранить

созидающую верность "другому" на протяжении всего жизненного пути. Мунье

следующим образом формулирует кредо личностного существования: "...Я

существую в той мере, в какой я существую для "другого", и в конечном

итоге существовать — значит любить. Такова изначальная истина

персонализма"3. Под любовью он понимает не природное (сексуальное,

родственное) отношение, а отношение сверхприродное, новую форму бытия:

она даруется человеку по ту сторону его естества, требуя от него

возможно полной самореализации в свободе. Акт любви, по Мунье, это

неопровержимое свидетельство существования человека: "Я люблю — значит и

существую, и жизнь стоит того, чтобы ее прожить"4.

 

Одной из особенностей философии французского персонализма является то,

что его основополагающие понятия — личность, трансценденция,

коммуникация и др. — в значительной степени определяются через

художественное творчество. Создавая журнал "Эспри", Мунье намеревался

содействовать развитию искусства, чтобы через него выражать главные

требования "личностной философии". Художник в его концепции выступал

проповедником и проводником личностного существования, а произведения

искусства считались моделью подлинно личностного самоосуществления.

 

Значение искусства Мунье видит прежде всего в том, что только ему дано

обозначить невыразимую сущность божественной трансценденции. При

определении трансценденции индивид прибегает к помощи символического

 

' Наст. изд. С. 479.

 

'Там же.

 

'Там же.

 

4 Там же. С. 481.

 

==9

 

языка, назначение которого состоит в том, чтобы раскрывать связь

человека со священным. По мнению Мунье, эта цель наиболее полно

реализуется в искусстве, которое, как он считает, "открывает нам мир в

его глубинной реальности и каждое отдельное бытие в его связи со

всеобщим"'. Высшим назначением искусства он объявляет проникновение во

внутренние бездны человека, в его суверенный мир, где обнаруживается

присутствие божественной души и ощущается соседство человеческого с

божественным. Особое значение искусства Мунье связывает с той ролью,

какую оно играет в обеспечении подлинного общения людей, которое, по

мнению философов-персоналистов, осуществляется через художественные

произведения. Благодаря восприятию произведений искусства этическое

единение сознаний получает эстетическое подтверждение и обоснование.

Вместе с тем художественное творчество признается вершиной человеческой

деятельности, деятельностью как таковой: в нем человек выступает как

свободный целеполагающий субъект, поскольку осуществляет не заранее

предустановленную деятельность, как это, например, происходит в труде, а

творит новую реальность, постоянно пребывая по ту сторону от

повседневной жизни и стремясь соединиться с идеальной сущностью всех

вещей; художник "видит мир в Боге и стремится реализовать Бога в

подлунном мире"2.

 

Французский персонализм, основоположником которого был Мунье, оказал

заметное влияние на философские и социальные учения XX века.

 

Говоря о значении французского персонализма, хотелось бы отметить то

обстоятельство, что личная судьба многих его сторонников являет собой

пример ответственного — "вовлеченного" — существования. В годы оккупации

Франции большое число корреспондентов и руководящих сотрудников "Эспри"

боролись в рядах Сопротивления (А. Ульман, П. Э. Тушар, Э. Юмо, Ж. М.

Суту, К. Бурдэ и др.); один из основоположников персонализма полковник

французской армии А. Делеаж был убит на войне; П. Л. Ландсберг и Ж.

Госсэ погибли в фашистских концлагерях; через гестаповские застенки

прошли Ф. Гогель, М. Шастэн, П. А. Симон; Э. Мунье по состоянию здоровья

не мог с оружием в руках участвовать в борьбе с фашизмом — проведя

несколько месяцев в тюрьме в связи с осуждением и закрытием журнала

"Эспри", он до освобождения страны вынужден был скрываться под чужим

именем. Из содружества мыслителей, сплоченных вокруг "Эспри", вышли

известные философы (Э. Мунье, Ж. Лакруа, П. Рикёр), психологи (П.

Фресс), экономисты (Ф. Перу), деятели киноискусства (А. Базен, Р.

Леенхардт) и другие видные представители науки и культуры.

 

Во многом благодаря деятельности философов-персоналистов личностная

проблематика привлекла внимание современных философов и социологов,

ориентируя их на исследование проблем духовного мира человека. Большая

роль принадлежит персонализму в обращении современной мысли к вопросам

личностного содержания труда и деятельности вообще, человеческого

общения и человеческой общности как наиболее актуальным проблемам

современности. Широкую популярность завоевала эстетическая концепция

"личностной философии", ратующая за раскрепощение творческого потенциала

человека, за его становление как эстетически совершенного субъекта.

 

Идеи "личностной философии" стимулировали переориентацию официальной

доктрины католицизма, вынужденного изыскивать новые формы

 

' Mulinier E. Traite du caractиre. P. 389. Nedoncelle M. Introduction а

l'esthйtique. P., 1953. P. 40.

 

==10

 

присутствия церкви в мире. Начиная с пасторского послания 1965 года "О

церкви в современном мире", в котором речь идет о способах реализации

диалога церкви с миром, персоналистские принципы в различных версиях

появляются в документах Ватикана (учение о ценности земной жизни и

активной вовлеченности человека в мирские дела, о необходимости участия

всех людей в совершенствовании общественных отношений, о взаимоотношении

божественного и человеческого и т. п.), а учение о человеке и его

личностном содержании становится одной из центральных проблем

официального католицизма. Принципы католического персонализма лежат в

основе-теологии и философии мира папы Иоанна Павла II, главной проблемой

которых признается трактуемое с позиций персонализма единство личности и

человеческой общности. В середине 60-х годов в рамках католического

модернизма складываются различные теологические направления, где

осмысливаются острые проблемы современности, начало чему было положено

французским персонализмом. Уже в самих названиях некоторых "новых

теологии" воспроизводятся темы, обсуждение которых в рамках

католического мировоззрения началось философами-персоналистами из группы

"Эспри": "теология революции", "теология труда", "теология личности",

"теология любви".

 

Персоналистские идеи (наряду с идеями экзистенциализма) в известной мере

сыграли роль катализатора в подготовке весенних событий 1968 года во

Франции, отдельные лозунги которых буквально повторяли те или иные

положения "личностной философии"; наиболее популярные из них — о

морально-духовной революции, об интеграции революционной борьбы и

художественной деятельности, о личностном межчеловеческом общении и т.

п.

 

Особую актуальность на исходе XX века философское учение французского

персонализма приобретает благодаря понятию личности. П. Рикёр считает

это понятие более перспективным, чем такие понятия, как сознание,

субъект, человеческое Я; именно оно выступает сегодня в качестве основы

всемирной гуманистической стратегии, нацеленной на отстаивание и

укрепление общечеловеческих ценностей'.

 

В последние годы в западной философии все настойчивее обсуждается

проблема постсовременности — нового осмысления современности и нового

отношения к культурным традициям2. В работах, посвященных этой теме,

высказывается, в частности, мысль о том, что настало время философского

осмысления вопроса о расширении человеческих возможностей, о

культивировании человеческого потенциала. Предлагаемая постсовременной

тенденцией картина мира тяготеет к "изначально человеческому" слою

мировосприятия и миропонимания, в ней усиливается влияние

антропологических философских концепций — философии жизни,

феноменологии, экзистенциализма, персонализма. Большое место в

постсовременных исследованиях отводится проблемам духовной наполненности

экономической и социальной деятельности человека, умерения его чрезмерно

растущих потребностей и ориентации на "этику хозяйствования" и "культуру

потребления", подвергающих моральной коррекции представления о целях,

путях, средствах и методах экономического развития, анализирующих

хозяйственную жизнь общества в глобальной перспективе.

 

Переход к постсовременности предполагает смену ценностей и в культуре:

от преимущественно технико-научно-экономических к философско-эс-

 

' Ricoeur P. Meurt le personnalisme, revient la personne / Esprit, 1983,

№ 1. См.: Гулыга А. В Что такое постсовременность? / Вопросы философии,

1988, № 12.

 

==11

 

тетическим в широком смысле слова. Постсовременность объявляется эпохой

открытия человеческого Я, осуществляющей переход от эмпирической и

объективирующей трактовок личности к ее истолкованию как

"трансцендентного ядра" — самотождества, открытого переменам, когда в

качестве основного фермента развития и саморазвития человека выступает

глубинное, имманентно присущее его душе беспокойство о собственной

судьбе. В постсовременных философско-социальных концепциях речь также

идет о становлении нового, "персоноцентристского", этноса, где

существует равноправие и равноценность индивидов, социальных групп,

человеческих сообществ. Персоналистская парадигма набирает силу в связи

и с общим подъемом правового сознания, и с движением в защиту

гражданских прав личности, которое ищет философско-мировоззренческого

обоснования. Некоторые идеи "личностной философии" прочитываются в

проектах альтернативных движений — коммуноторных, антитехнократических и

др.

 

В 80-е годы наблюдается значительное оживление идей персонализма во

Франции. Наряду с традиционно существующим (с 1950 г.) "Объединением

друзей Эмманюэля Мунье" (президент П. Фресс) создаются новые ассоциации

и группы. В движении "За новую жизнь", нацеленном на отыскание новых

форм человеческого общежития в современном мире, значительное место

принадлежит "секции персонализма" (руководитель Л. Бютон), занимающей

ведущее место в пропаганде идей Мунье и его соратников и

активизировавшей свою деятельность (издание документов и научных работ:

"Персонализм как открытая строительная площадка", 1981; "Личность

сегодня", 1987 и др., редактирование материалов по персонализму,

издаваемых в журналах движения, участие в национальных симпозиумах,

сессиях и т. п.). Главные темы исследований^ "Проблема занятости и

достоинство личности", "Гуманизация экономики", "Цена жизни", "Тело,

личностная жизнь, семья", "Личность и проблемы культуры, религии" и др.

С начала 1986 года выходит в свет журнал "Пурсюивр" ("Poursuivre" —

"Продолжение") (руководители Бернадетт и Бернар Омон); его цель —

"продолжить исследование личностной практики и практики общества в их

связи с ценностями персонализма, которые все еще остаются актуальными".

В конце 1987 года под руководством Ж. Люроля создается группа

"Актуальность персонализма", которая занята исследованиями по следующим

проблемам: "Предприятие и сообщество", "Школьное образование и процесс

формирования личности", "Личность и психоанализ", "Личность и проблемы

биоэтики", "Европа, средства массовой информации и роль личности",

"Зарождение новых форм культуры".

 

Необходимость сегодняшнего возрождения персонализма его сторонники

объясняют следующим образом. Этьен Борн: "Как мне представляется, и это

поразительно, все серьезнейшие проблемы современности обретают свое

значение, только если они трактуются с позиций философии личности". Жан

Летавель: "Сегодня необходимо переосмыслить человека с точки зрения тех

требований, которые в 40-е годы выдвинул Э. Мунье". Жерар Люроль:

"Приоритет личности сегодня велик, как никогда..."'

 

И. С. Вдовина

 

•Approches, 1989. Cahier № 64.

 

==12

 

ПЕРСОНАЛИСТСКАЯ И ОБЩНОСТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

 

 

 

==13

 

ПРЕДИСЛОВИЕ. В ЗАЩИТУ ДЕТСТВА ОДНОГО ВЕКА

 

Мне хотелось бы, чтобы дружески настроенные к нам читатели не отделяли

нижеследующие строки от движения, символизируемого журналом "Эспри",

которое вызвало их к жизни и продолжает публиковать свои идеи изо дня в

день в течение трех лет. Я сам не смогу отделить то, что эти публикации

дали движению, от того, что они от него получили. Стоящая под этими

работами подпись отдельного автора почти ни о чем не говорит, ибо

определенная часть моего поколения разделяет высказанные здесь позиции.

 

Считается, что у нашего поколения нет властителей умов. Так ли уж это

плохо? Да, мы не получили должного образования, следовательно, мы не

станем мудрецами, а наше время не будет классическим. Мы останемся

людьми начинающими, несостоявшимися. Мы сделаем множество ошибок и

ложных ходов. Лет через сто история предстанет логически ясной и простой

и поколения, которые сумеют разрешить наши проблемы (смогут ли они

разрешить собственные проблемы — это совсем другое дело), будут смотреть

на нас свысока. Но, упиваясь своими успехами, они не смогут познать

нашей радости — откровенной и легкой, идущей от осознания того, что мы —

дети своего века, знающие, что сами не сможем пожинать плоды начатого

нами дела, ни даже завершить его, а в том, что мы создадим собственными

руками, нам не удастся найти ни умиротворения, ни спасения.

 

Эта книга списана с нас самих. Она создавалась по мере того, как мы вели

поиски, и отражает нашу слабость, неуверенность, неумение быть логически

последовательными и теоретически гибкими одновременно, а может быть, и

противоречия, обусловленные нашим переходным возрастом. Даты, стоящие в

конце каждой главы, показывают, что книгу эту следует принимать скорее

как историю, имеющую продолжение, чем итоговый результат'. Мы говорим об

этом не для самооправдания и не

 

' Вот почему мы оставили почти в неизменном виде каждую из публикаций,

какой она появилась в журнале

 

==14

 

из ложной скромности; нами движет обостренное чувство существующего

положения дел и понимание непомерности поставленной задачи. Теоретики,

независимо от того, занимаются ли они преподавательской деятельностью

или критическим анализом, не должны забывать об этом: всякая

деятельность, которая сегодня не допускала бы критики, как никогда

ранее, оказалась бы лживой. Мы чувствуем, что нам необходимо соблюдать

сдержанность даже в отношении тех принципов, в которых мы более всего

уверены. Именно со святым красноречием нам предстоит бороться, с самой

его сутью. В таком вот положении мы находимся: мы начинаем свой путь в

возрасте двадцати — тридцати лет, то есть тогда, когда еще нужно учиться

жизни, прежде чем заявить о себе и приступить к действию. В этом наша

слабость, но, быть может, это и единственный наш шанс.

 

Я произношу защитительную речь не в пользу нашей молодости, а молодости

как таковой, не имеющей определенного возраста, той молодости, что,

побеждая губительную силу привычки, достигается постепенно, с годами.

Именно она определяет цену другой молодости и так или иначе объясняет

свое порой насильственное вторжение в умиротворенные ряды взрослых

людей.

 

Молодость есть молодость. Пристрастная, резкая, изобретательная,

мятежная — так ее порой характеризуют, говоря о специфических чертах. Я

совсем не хочу сказать, что подобные горькие добродетели являются

последним словом духовности. Но если бы они не шли в атаку против

оборонительных сооружений, возведенных зрелым возрастом, то что сталось

бы с молодостью? Мы находимся в таком возрасте, когда еще может родиться

порыв, способный преодолеть сдержанность и мудрость тридцатилетних,

усталость сорокалетних, сонливость пятидесятилетних. Если в этом

возрасте формирующийся человек не отрицает все и вся и если не

возмущается, если занят только тем, что делает критические замечания и

сверх меры заботится о гармонии интеллекта, не выстрадав до глубины души

тяготы мира, значит, он, бедняга, несмотря на все прекраснодушие, уже

чувствует приближение смерти.

 

Разумеется, в его откровениях и его протесте есть доля романтики: не

должен же он видеть вокруг себя одни лишь гримасы. Когда вы смотрите на

лицо страдающей женщины, разве оно кажется вам жалким и безобразным?

Почему надо видеть только кичливость, если в вас живет желание

рассмотреть то, что скрывается за внешностью и что приводит вас в

замешательство? И правда, и ложь одинаково могут строить гримасы, а вы

должны суметь разобраться в них. И не считайте зазорным, если ваше

излишнее рвение придет в противоречие с хорошими манерами.

 

Не менее очевидно, что такая молодость бывает неблагодарной и

забывчивой, одним словом, легкомысленной. Она, в отличие от вас, не

отягощена делами, которые надо оправдывать, товарищами, которых нельзя

обеспокоить, дружбой, которую нельзя предать, положением, от которого

нельзя отказаться, престижем, которому нельзя нанести ущерб,

разоблачениями, которые следует отвергать, ролями, от которых

 

==15

 

нельзя избавиться. Она не отягощена укоренившимися привычками и не верит

в формулировки, придающие законченный вид мышлению и жизни. Она может

произносить вольнолюбивые слова, которые нарушают внутреннее спокойствие

и расстраивают сложившиеся отношения. Она обнажает ничем не прикрытый

лик мира и сдирает позолоту с души, разоблачая напускную вежливость и

снисходительность, замешенные на откровенной пошлости. В этом ее сила.

Не мешайте ей хотя бы какое-то время, не лишайте ее наивности и великой

способности удивляться и мечтать. Не учите ее на примерах истории, не

твердите ей о традициях! Может быть, она откроет луну? А пусть и так, но

вы-то уже не увидите этого. Молодость счастлива хотя бы оттого, что

каждый вечер видит, как луна ведет беседу с крышами домов, в которых

живут люди, не забывая при этом и о том, что на улицах по вечерам горят

фонари. Может быть, она ошибается? Когда же наконец наши ученые признают

за нами право на ошибку, то есть право в поисках истины сражаться в

первых рядах, а не паразитировать на истине, сидя в благоустроенных

кабинетах вместе с теми, кто уже достиг всего?

 

Другими словами, когда же они признают, что величие человека как раз и

состоит в том, чтобы не порывать до конца со своим детством, с его

жаждой приключений, незащищенностью, крайней нетерпимостью, наивностью и

бескорыстием?

 

Для ребяческих утех всегда найдется время, а вот детство не вечно, годы

проходят, и, чтобы сохранить детство, его надо постоянно отвоевывать.

Детство, будь оно благополучным и светлым или тяжелым и горестным,

нельзя отбросить, когда черты лица теряют ребячливость. Говорят, что

русский народ перескочил через буржуазный возраст, не заплатив ему дани.

Наше поколение чувствует себя призванным повторить этот чудный скачок за

одну жизнь. Но не всем удается устоять. Конечно, будет видно, сумеем ли

мы сами, по меньшей мере некоторые из нас, устоять перед соблазнами

буржуазного духа. Но в конце концов мы только и требуем того, чтобы

суждение об этом было вынесено.

 

Признаем следующее. Молодежь 30-х годов, в частности, плохо воспитана.

Фактически ей пришлось говорить совсем не так, как если бы она была

благодатью эпохи — я беру это слово в его позитивном и немного

религиозном смысле, — а так, как если бы она была своего рода новым

социальным классом, отделившимся ото всех остальных и выдвинувшим

собственные требования, соответствующие ее положению и интересам.

 

Когда имеешь дело с классом, то есть с группой людей, замкнувшихся в

своем групповом эгоизме, надо каждый раз задаваться вопросом, сами ли

они, по собственной воле, поставили себя в такое довольно забавное

положение, или же их туда подтолкнули, сами ли они отделились от других

людей, или их отделили. Что касается нынешней молодежи, то справедливо

было бы признать, что ее обособление оказалось в гораздо большей степени

резулыаюм опусюшений, причинен-

 

==16

 

ных войной*', чем следствием ее собственного желания даже тогда, когда

она пользовалась полной независимостью.

 

Было бы не так тяжело, если бы молодежь оказалась в одиночестве, какое

испытывают дети в обществе старых людей. Но те, кто удерживал в своих

руках бразды правления и были властителями умов, их не назовешь

стариками — это были люди конца прошлого века, состарившиеся уже в пору

своей юности. Они были всюду, они и теперь всюду, хотя с того времени

прошло двадцать лет. Часть тех, кто прошел через войну, присоединилась к

ним, ища умиротворения, другие же ныне с нами, но их молодость оказалась

запоздалой.

 

Раскол стал заметным только в 30-х годах. "Беспокойный" возраст мог

сбить с толку даже самых проницательных людей, поскольку они могли

позволить себе роскошь беспокоиться о своем процветании. Если оставить в

стороне лучших из них (а это самые молчаливые), то они, говоря о

духовных ценностях на высокопарном литературном языке, искали повод,

чтобы совесть их перестала мучиться, сталкиваясь с тяжелыми испытаниями,

чтобы она могла укрыться в зачахших цветниках перед лицом требований,

зовущих строить новый мир. Власть вернулась из сражений изрядно

потрепанной. Именно в этот момент они позволили себе отправиться на

отдых и затеять игры между собой. И они наигрались до потери сознания.

 

Пока они вели свои игры, машина набирала обороты, да так торопилась, что

в один прекрасный день взяла и сломалась. Сначала поломка вызвала у этих

фальшивых детей панику, а затем наступило гробовое молчание: они не были

готовы к такому повороту дел. Марионетки исчезли: где они, те, что

блистали на сцене десяток лет назад? Что им делать в эпоху, когда нужны

люди дела, а не ярмарочные скоморохи? Пришло новое молодое поколение,

несколько прямолинейное, быть может немного грубоватое, неотесанное, но

оно познало нужду и от этого его жизнь изменилась.

 

Процветание может позволить себе неискренность, оно может потворствовать

несправедливости. Нищета заставляет человека думать о хлебе насущном и

видеть пороки режима во всей их полноте. Испытание нищетой или

предчувствие нищеты — вот наше боевое крещение. Израненное тело

пролетариата подобно распятому телу Христа, окруженного лицемерами,

здесь же радостные торговцы, и покинувшие поле битвы апостолы, и наше

безразличие, как ночь на Голгофе, и мы сами, пытающиеся вновь подняться

по склону, таща на своих плечах ношу нищеты. Мы ищем еще

покровительство, принимая бытие, как оно есть; так вот с каждой

колокольни для усмирения своей церкви раздается тревожный звон,

возвещающий об отступничестве.

 

Это еще одна победа детства, свидетельствующая о нашей слабости и

малодушии.

 

Традиция связывает нас с теми из наших старших братьев 20-х годов,

которые, используя модные тогда слова, продолжали отважно стремиться к

искренности и порядку.

 

'Звездочками обозначены отсылки к примечаниям, помещенным в конце книги.

— Ред.

 

==17

 

Однако они в своих исканиях свернули в сторону, предавшись вычурным

мечтаниям, далеким от реального стремления вступить на избранный путь. В

целом то же самое произошло и со стремлением к чистоте, та же участь

постигла и желание сознательно избрать путь бедности. XIX век — это

эпоха овладения богатством. С самого начала он создает свое техническое

оснащение — крупную промышленность и свое политическое оружие —

революцию, только не народную революцию, а буржуазную. Богатство

заглатывает его со всеми его ценностями и классами. Гизо, не поворачивая

головы, бросает последний призыв к тем, кто еще не идет по этому пути.

Духовным следствием подобного изобилия становится то, что приходит конец

безделью, которое прячет собственное бездушие за роскошными декорациями.

Начавшаяся война начисто сметает весь этот хлам. Когда великое очищение

закончилось, одни стали призывать к духовному разоружению, другие

стремились во что бы то ни стало возродить ложные ценности довоенных

лет, соглашаясь при этом на полную деморализацию. Но были и те, кто не

пошел на это. Они посвятили свою жизнь очищению: искренность,

простодушие, чистота перестали быть отдельными явлениями. Это была

первая атака против кичливого мира, с почтением относящегося только к

внешним декорациям. Художники и литераторы послевоенного времени,

понявшие, что подлинное богатство следует искать по ту сторону того, что

лежит на поверхности, что бросается в глаза, сумели всем сердцем

почувствовать тот беспорядок, против которого мы сражались.

 

В течение послевоенного десятилетия много говорилось о порядке и путях

его обретения. Я отлично понимаю, что кое-кто выражал этим свое

стремление к реставрации, восстановлению добрых старых порядков. Другие

же думали только о сохранении завоеванных привилегий. Но обратим свой

взор опять-таки к наименее шумливым. Посмотрите на упорных и отважных

молодых людей Пьера Боста. Прислушайтесь, к чему взывает яростное

творчество Арлана. Подумайте, что стоит за взрывом сюрреалистского

анархизма*. И скажите мне, разве все они не объединены одной и той же

страстной жаждой порядка, который был бы порядком более высокого уровня

по сравнению с поверженными порядками, который шел бы от самой жизни;

скажите мне, разве их стремление разрушать не оказывается тем более

неистовым, чем чаще оно терпит поражение: одержимость небытием иногда

оказывается ничем не прикрытой мольбой.

 

Мы стремимся только к тому, чтобы продвинуть дальше процесс обогащения

со всеми вытекающими из него последствиями, подогреть стремление к

порядку и содействовать осуществлению призвания нашего века. Конечно,

нам необходимо усвоить одну очевидную вещь: причиной беспокойства было

не только прекраснодушие, но и глубинное зло. Подрываемая им

государственная машина давала сбои, и мы должны были взять

ответственность на себя, признав собственные ошибки и недостатки и

рассмотрев состояние государственных институтов и международное

положение в целом. Идя на смену поколению, опьяненному

 

==18

 

мечтаниями, расслабленному, самовлюбленному, мы внезапно оказались в

одном с ним ряду, но мы должны были думать и действовать более

целеустремленно и более результативно, чем оно.

 

Нищета покинула сцену во всем своем величии. Вот в чем разгадка. Тот,

кто не сумел испытать на себе нищету во всей ее неотвратимости и

испепеляющем неистовстве, тщетно будет выдвигать против нас возражения и

вступать в полемику. Мы уже сказали об этом, предупредили обо всех

заблуждениях, обо всех неверных шагах, способных завести в тупик до

того, как против нас выдвинули обвинения. Но есть и такие решения,

которых мы будем держаться стойко, до конца. Они были сформулированы

молниеносно, и все наши последующие шаги прочно связаны с ними: — Мы

вскрыли более глубокие по сравнению с экономическим кризисом внутренние

пружины того, что мы назвали установленным беспорядком, дабы не говорить

оскорбительно о порядке. Мы беспрестанно, неотступно будем разоблачать

этот беспорядок, укоренившийся не только в институтах и в живущих вокруг

нас людях, но к в нас самих.

 

— Тогда, учитывая масштаб этого беспорядка, его сильные и слабые

стороны, мы вынуждены были вступить в спор с теми ценностями, которые

сегодня составляют смысл нашей жизни. Всякое решение вызывается

душевными муками, и наше — тоже. Не только люди могут служить

одновременно и Богу и Дьяволу — очевидную опасность еще можно устранить.

Другое дело слова: даже если они считаются подлинными, они могут нести в

себе ложь и лицемерие, поскольку живут среди двуличных людей. Мы порвем

все отношения с этими людьми и с этими словами, мы будем трудиться над

очищением ценностей, которые в нынешней неразберихе признают своими даже

те, кто на дух не переносит их.

 

— Наконец, независимо от всякого морального суждения, мы видим, что

полный сил молодой мир задыхается в вековых одеяниях. Кто же сможет

разрушить эти мертвые формы, постоянно сдерживающие развитие вечных

ценностей, мешающие им оставаться самими собой, заточающие их в тюрьму

повседневности, если не те люди, которые стремятся расчистить дорогу

перед вечно молодым духом?

 

Мы вступаем на этот путь с твердым осознанием того, что, следуя по нему,

мы никогда не отступим от избранного дела, никогда не дадим отчаянию

завладеть нами: для нас дело — важнее успеха, наша надежда — выше каких

бы то ни было упований. Взгляните на картину в Брюгге "Мистическое

бракосочетание святой Екатерины"*. На полотне запечатлено следующее

событие: Бог-Сын надевает кольцо на палец святой, но все присутствующие

отворачивают свой взор от них, и именно благодаря этой отстраненности у

нас создается потрясающее впечатление присутствия. Ничего лучшего мы не

можем сказать в свою защиту тем, кто посчитает нас "непрактичными"

людьми.

 

==19

 

I. ОТПРАВНЫЕ ЛИНИИ

 

1. Возродить Возрождение

 

Революция будет духовной или ее не будет вовсе.

 

(Пеги*) 1) По ту сторону кризиса

 

Мы говорим: первичность духовного — и сразу же ощущаем прилив бодрости.

Дух — это дорогое нашему сердцу начало, такое привычное и такое родное.

Говоря так, мы тем самым относим себя к порядочным людям. Кто сказал,

что мир изначально не имел добрых намерений? Первичность духовного! Как

бы ни кричали о катастрофе, наконец-то найдено одно из тех слов, которые

несут умиротворение. Земля вновь станет твердой. Все разрешится, как в

то мгновение, когда плач огорченного ребенка, его последнее всхлипывание

тонут в ласковом объятии наших рук, самой нашей жизни.

 

Отнюдь нет. Вы услышите вопль, потому что слова эти уже не сотрясают

небеса, не отдаются в сердцах. Это вопль непристойный, я знаю, но ведь и

сердца тоже такие же, и чистота уже не в состоянии проникнуть в ваши

нечистые сердца. Послушайте только тысячи таких голосов, вопиющих в

замешательстве. Они взывают к духу, и зов этот конечно же мог бы быть

естественным движением душ, но он тревожнее, чем тоска. Он рожден

голодом и жаждой, кипением крови и муками сердца: такое вот успокоение

мы вам несем.

 

Всюду тревога и возмущение. Так что же, готовиться к бою, взяв в

попутчики отчаяние и страх, сплотившись в священный союз вокруг безликой

материи, опошляя самое ценное, что есть у нас, дабы уберечь свою жизнь

от самой жизни? Нет. Я призываю к бунту, если только он идет из самых

глубин и обладает достаточной силой, чтобы разбить всеобщее безразличие.

Но я боюсь, как бы он не захлебнулся в приступах панического гнева:

возмущение — это не естественная реакция. Мы не будем мыслить в

категориях отчаяния, так как в противном случае мы дважды нарушили бы

верность духу.

 

Нас интересует не биологическое выживание. Со всех сторон мы слышим:

новый кризис, новая война... цивилизация... человеческий род. Однако нам

надлежит спасать нечто гораздо более важное, чем цивилизацию или жизнь

биологического вида. Что может сделать жизнь, когда побеждает

несправедливость? Нужно ли мученичество, если справедливое дело

восторжествовало? Шум поднят вокруг того, что наши блага оказались под

угрозой. Не будем потакать страху человека, который, вздымая руки к

небу, не может отделить инстинктивные порывы от чувства растерянности и

взывает к помощи духа, как только почует опасность, — так мы обращаемся

к помощи костоправа, когда терпение оставляет нас. Мы знаем, что наша

жизнь будет полной компромиссов авантюрой. Но мы не боимся ничего — ни

бедности, ни одиночества. Мы ратуем за ценности иного рода, чем те, что

ублажают наши чувства.

 

==20

 

Впрочем, говорить о проблемах духа, ссылаясь на кризис, который мы

наблюдаем, значит противоречить самому духу. Инерция жизни и тяжелые

условия труда не располагают людей к размышлению. Большинство из них

обычно не имеет для этого ни времени, ни средств, ни желания. Надо,

чтобы судьба задела их за живое или обрушила на них бурю. Тогда

монотонное течение дней нарушится, в нем образуются разрывы и

устремившийся в них поток света позволит увидеть проблемы, которых мы

ранее не ощущали. Внезапные потрясения заставляют людей заметить

неустойчивость равновесия, которое они, находясь в наклонном положении,

еще удерживали по инерции, считая его стабильным и нерушимым. Не стоит

полагаться на самодовольные эпохи

 

— только кризисы побуждают большинство людей к размышлению. Всегда ли мы

будем столь тяжелыми на подъем? Всегда ли нужны ощутимые встряски тела и

души, чтобы мы заметили, что вот в этих городах, в головах этих

молчаливых людей, живущих в мире уже ничего не выражающих слов и ничего

не значащих жестов, — всюду и всегда существует невидимая глазу драма?

Кризис? Но как можно не чувствовать себя в состоянии нескончаемого

кризиса, когда мир при малейшем усилии, направленном на его улучшение,

трещит по швам?

 

Дух создан для того, чтобы незаметно превращаться в ценности, — ему

достаточно обычных слов, выразительной мысли, пейзажей, не указанных ни

в каких путеводителях, людей, не вошедших в историю, беспорядков,

принимающих видимость порядка. Привычки бывают губительнее внешних

обстоятельств. Застарелая тяга к буржуазному спокойствию заставляет нас

верить в порядок каждый раз, когда наступает умиротворение. Может быть,

мир создан таким образом, что спокойствие в нем всегда означает

беспорядок? Я не хочу играть словами или подрывать авторитет понятий с

помощью морализирующих эмоций: нам известен напряженный, готовый

взорваться покой. Но подлинный покой — это струящаяся вечность. Все

другие виды покоя — это скольжение вниз, возвращение в лоно материи,

внутренним законом которой является падение, деградация. Именно

беспорядок спокойных периодов оказывается наиболее опасным, потому что

остается незаметным и наиболее коварным, и, поскольку он замаскирован, —

он-то и есть наш кровный враг. Если проблемы еще не вызрели, их

бесполезно ставить, и не стоит считать людьми порядка тех, кто

увековечивает беспорядок, тогда как явное революционное насилие нередко

движет разум вперед.

 

Так оставим в стороне кризисы и связанное с ними беспокойство. Они —

только более живое, более яркое проявление зла. Подлинные проблемы, к

которым они могут нас подтолкнуть, лежат по ту сторону. Смятение здесь

ни при чем.

 

2) Отделить духовное от реакционного

 

Во Франции сильно стремление рассматривать кризис и тревогу как

политические категории. Это слишком узкое понимание проблем, однако на

нем стоит остановиться, поскольку многие готовы согласиться с этим.

 

==21

 

Правые, левые... Надо бы изучить историю данной универсальной

бухгалтерии и показать суть широко распространенного мнения, которое

насильно заточает все ценности в эту дихотомию. Такие добродетели, как

честь, чувство меры, осторожность, находятся справа, по левую сторону

стоят ценности отваги и мира. Милосердие пребывает справа вместе с

Академией, религией, военным министром, душой, господином Бурже,

латынью, либеральной экономикой, нотариусами и семьей. Справедливость

находится слева вместе с Пикассо, функционерами, господином Оме*,

социальной гигиеной, женским движением, свободой и экспериментальной

психологией. Список остается открытым, противоречивым, ибо, в конце

концов, если отношения господина Бурже с Академией всем известны, то

гораздо менее очевидным является, например, отношение нотариусов к

милосердию или же совести к войне, или же господина Оме к тонкостям

психологии. Чтобы уйти от этих внутренне присущих ему трудностей,

общественное мнение предпочитает превратиться в достаточно расплывчатую

общую идею, выступающую под видом исторической закономерности. Эта

закономерность, сохраняющая устойчивость, когда все рушится, хорошо

известна: отождествление духовного и реакционного. Реакционное же

оказывается в высшей степени осчастливленным таким благодеянием, ему по

душе и вытекающее отсюда утверждение, будто все то, что появляется

слева, идет против духа.

 

И с той и с другой стороны в равной степени было приложено немало

усилий, чтобы поддержать эту бессмысленную путаницу.

 

Правые ухитрились спаять воедино такие ценности: собственность — семья —

родина — религия. Под этим следует понимать капиталистическую

собственность, семейный эгоизм, национализм и благочестивое лицемерие,

служащее для утверждения и первой, и второго, и третьего... Ну а

поскольку в анархической собственности усматривается смысл личного

достоинства, семья — цитадель — предстает хранительницей дорогих нам

идей верности и добродетельности, в агрессивном национализме видят

призыв трепетно относиться к почве и своему прошлому, а также героизм,

говоря о нем на священном языке жертвоприношения и самопожертвования, в

религиозном лицемерии видят свидетельство укорененности Бога в

человеческих сердцах, постольку все то, что имеет отношение к гуманизму,

стало использоваться для маскировки самой куцей, самой эгоистической,

самой нелепой и корыстной метафизики. Опираясь на эту бесценную

сокровищницу частных добродетелей, в чем-то чистых и безупречных, в

чем-то стыдливых, но в то же время устойчивых, надежных, задевающих за

живое, пребывающие во главе этого материализма люди с помощью чудовищных

подтасовок рекрутируют в свои ряды и удерживают в них массу верных себе

солдат. Кто из нас не знаком с чувством пылкой гордости, которую

вызывают торжественные парады и самые что ни на есть простые идеи? Кто

из нас не встречал где-нибудь в провинции семью, постоянно живущую в

спокойствии, радушии? Именно подобные ценности внушают нам готовность на

героический поступок, если этого потребуют события. Именно они говорят о

естественности духовной жизни, которая будто бы дана нам испокон веков,

но которая не предусмотрела того, что эти живые суше-

 

==22

 

ства могут начать цитировать расхожие формулировки из "Эко де Пари",

выдавая их за свои сокровенные мысли.

 

Налево, напротив, перешла большая часть новых сил, все сторонники

социального прогресса, почти весь авангард, существующий в литературе и

искусстве, и, что важнее всего, трудящиеся массы, почувствовавшие

неодолимую тягу к справедливости — бескомпромиссной, не прикрытой

никакими словесами. Однако в силу целого ряда причин исторического и

психологического порядка, где не последнее место занимает постоянное

предательство сыновей духа, здесь оказались и те, кто беспардонно путал

духовное и реакционное и боролся с силами, от которых эта путаница была

унаследована и которую они продолжали поддерживать. Сюда же перешли и

те, кто соединял плодотворные идеи материализма (а для этого требовалось

их извратить) с намеренно опошленными выводами спиритуализма (чтобы их

не спутали с другими) и городил огород из метафизических пошлостей,

заполняющих сердца, достойные лучшей участи.

 

Таким образом дух, имея собственное местожительство слева, три четверти

своей жизни проводит справа. Добрые люди, пребывающие и слева, и справа,

устремились к его жилищу, убежденные, как и подобает добрым людям, в

том, что жилище — это место, где можно найти домашний уют. Ну а что же

другие? Они имели рекламу, торговые фирмы и контроль — они имели дело с

деньгами. Все приключения, откровения, надежды, страдания, озарения и

будущее — все это находилось в их руках.

 

Вот каким было положение тех, кто находился посредине. Если прибегнуть к

политическому языку, то о нас следовало бы говорить, что мы инстинктивно

почувствовали опасность и бессмысленность такого разделения. Опираясь на

силу нашего политического чутья, мы должны были употребить все средства,

чтобы уничтожить это разделение, чтобы, несмотря на ложь одних и

предрассудки других, восстановить дух во всем его подлинном значении.

 

Я должен сразу сказать, что для меня политическая точка зрения является

вторичной. Но считая ее по существу неопределенной, я начинаю именно с

нее, поскольку она занимает главенствующее положение во всех спорах и,

как представляется, будет самым труднопреодолимым препятствием для

нашего движения вперед. Путаница между политическим и духовным ныне

распространяется и утверждается с необычной легкостью. Почему так

происходит? У лучших людей она, несомненно, утверждается потому, что

политика удовлетворяет их стремление непосредственно воздействовать

одновременно и на ход событий и на людей, приверженных принципам и той

жизни, которую они ведут на словах. Кроме того, быть может, на это

работает еще и религиозный миф о народном суверенитете, который обычно,

склоняет к поиску откровения в народных движениях и к стремлению

возвести на престол политическую психологию как первонауку, заменяющую

на этом королевском троне теологию. Однако эта путаница оказывала

наибольшее воздействие на нравы и сознание людей и оно возрастало по

мере того, как классовые страсти разрывали на куски полотнища, чтобы ими

прикрыть свое бесчестье.

 

==23

 

Таким образом, первая задача ясна — надо отделить духовное от

политического и от той эфемерной ирреальности, которую называют

"правыми". Это было необходимо сделать не в угоду нашему предвзятому

мнению, а потому что фактически "моральные силы" особенно часто грешили

в этом отношении. Такая задача является неблагодарной, постылой, как и

всякая негативная задача. Но об этом надо заявить во всеуслышание, чтобы

наконец поставить все точки над i, чтобы помочь людям избавиться от

путаницы и освободиться от одного из стойких предрассудков. И пусть нас

не заставляют повторять это снова и снова. Нам надо сохранить по меньшей

мере общую направленность, общую перспективу. Дело, которое от нас

требуется, несоизмеримо с этой мелкой работой по предварительной

расчистке пути: мы не собираемся по неопытности истратить все силы на

прохождение данного этапа или вступить в борьбу — по привычке или в силу

недоверия — со всеми теми, кого клеймили как "левых".

 

Пойдем дальше. Нет никакой связи между целостностью нашего дела и его

собственно политическими ориентирами. Политика, конечно, настоятельно

необходима, но она вторична. Преследуемая нами конечная цель — это не

счастье, комфорт или благосостояние общества, а духовный расцвет

человека. И если тем не менее мы говорим о политической стабильности, то

отнюдь не потому, что питаем иллюзию, будто она обеспечит человеку

спокойную жизнь без риска и страданий. Беспорядок возмущает нас в

меньшей степени, чем несправедливость. Мы боремся не с неустроенным

обществом, а со злым обществом. Между тем всякий грех связан с

духовностью, всякое зло — со свободой. Следовательно, наше политическое

действие — это орган нашего духовного действия, а не наоборот. Мы знаем,

что у нищеты и порабощения существует предел, переступая который человек

уже не может думать о бессмертии. Мы полагаем, что, когда эгоизм,

несправедливость и ложь также достигают определенного предела и их уже

нельзя преодолеть, об этом надо громко кричать и следует противостоять

этому всеми возможными средствами. В таких условиях дух должен взять на

себя инициативу, он должен протестовать, звать на борьбу, трудиться над

строительством собственного дома. Именно этот работник, этот светоч

является первичным по отношению ко всему остальному.

 

Известна формулировка Сен-Симона: заменить управление людьми управлением

вещами*. Если здесь речь идет просто о том, чтобы некоторую долю

принуждения перенести с отношений между людьми на отношения между

вещами, то мы согласны с этим. Мы согласны, когда таким образом

отвергаются словесная путаница и скрытое мошенничество, свойственные

парламентским словопрениям, привлекается внимание к той более глубокой

по сравнению с политической болтовней (но менее глубокой по сравнению со

скрытыми духовными устремлениями) реальности, которая именуется

экономической жизнью. Но мы вовсе не согласны, если это означает, что,

как нередко учат в школе, управление вещами может осуществляться вне

всякого соотнесения с пользующимся ими человеком. Не существует

технологии потребностей и парящей над ней мистики еообщес1ва. Не

существует технологии управления и паря-

 

==24

 

щей над ней невидимой религии духа. Духовное управляет политикой и

экономикой. Дух должен удерживать инициачиву и выдвигать собственные

цели, которые диктуются свыше и направлены не на обогащение, а на

человека.

 

3) Лики Иуды

 

Следовательно, источник происходящих в нас перемен надо искать глубже,

причина их — не наши невзгоды и не наше положение в сообществе. Исток

этот — в осознании духовного беспорядка каждым из нас. Не имеет особого

значения, каким образом возникло это внутреннее убеждение. К одним,

обладающим пылким темпераментом, оно приходит без борьбы, другим дается

болезненно, как роды, ибо начинать приходится в одиночестве, отказавшись

от поддержки близких друзей, которых данная проблема не волнует. Мы

требуем, чтобы откровение это достигало уровня доктринального знания,

уровня основополагающих идей, где вырисовываются перспективы и

складываются причинные отношения. Мы говорим это не из болезненной любви

к прочным конструкциям. Но мы хорошо знаем, насколько быстро

неуправляемое желание или смутная тяга к справедливости вообще,

свойственные мягкосердечным людям, теряют свою чистоту и твердость,

превращаясь в обычное раздражение. Только принципы могут быть достаточно

устойчивыми и смелыми.

 

И здесь мы по всему фронту сталкиваемся с марксизмом. Что это за

сознание, которое является всего лишь отражением экономической

зависимости? Что это за сознание, которое, если не принадлежит всему

народу, является классовым, т. е. заведомо ложным. Когда вместе с

пролетарской мыслью в мир приходит догматизм, это и есть восстановление

духа? А до этого и помимо этого всякая духовная активность является

субъективной, не затрагивающей действительность? Здесь даже не лирика, а

система биологических мифов, стоящая на службе скрытых инстинктивных

порывов. Мышление не является средством воздействия на мир: "рабочие,

занятые, например, в мастерских Манчестера и Лиона, не думают, что можно

"чистым мышлением", при помощи одних только рассуждений, избавиться от

своих хозяев и от своего собственного практического унижения"*.

 

Подобные идеи имеют широкое хождение и вне марксизма, в сознании

большого числа людей. Они верят только в действенность того, что

ежеминутно ощущают сами, в то, что непосредственно передается от

человека к человеку. Мышление во всем его объеме представляется им некой

компенсирующей длительностью, с помощью которой теоретик, не способный

вступить в непосредственный контакт с действительностью, обуздывает

собственные страсти, искажая диалектику и переворачивая понятия. Для них

реальность мира существует скорее в сознании людей, чем в движении

машин: она остается также и за пределами их интеллектуальных построений.

 

Мы защищаем виновного. У большинства людей мышление не является чем-то

самостоятельным. Оно продвигается вперед, смешиваясь с массой

инстинктов, интересов, коллективных предрассудков, ин-

 

==25

 

дивидуальных привычек; когда оно оказывается бессильным руководить ими,

они овладевают им, руководят им и заставляют признать собственную

виновность. Так они выражают свое почтение к духу — подрывают его

авторитет и используют в своих целях. Ссылки на либидо являются здесь

наиболее изощренными и наиболее значительными изо всех этих

надувательств. Нет такой добродетели, которая не подвергалась бы

проклятию. Понятие порядка, отражающее естественное стремление к благу,

постоянно испытывающее воздействие сил инерции, они отдали на откуп

твердолобым и самодовольным людям. Когда речь заходит о строительстве

будущего, здесь принято ссылаться на осмотрительность, иными словами, на

мужественное благоразумие, дабы прикрыть свою неуверенность и страх. На

другом конце этому противостоят энергия и сила, но вскоре выясняется,

что для подобных весьма своеобразных борцов защищать дух означает

срывать зло на своих собратьях. Милосердие принадлежит тому классу,

который занят в сфере обслуживания; свобода, инициатива — тем, кто

способен вести игру. Продажная пресса тщательно оберегает эту словесную

маскировку, полагаясь на наивную доверчивость людей. Весь современный

мир живет этим обманом и этими спекуляциями. Слова поджидают вас на

перекрестках, подобно ворам.

 

Тогда наиболее незащищенные люди устраняются от мира, в котором каждый

человеческий контакт напоминает вам об этом гнусном предательстве. Но их

собственное предательство не менее опасно: дух, являющийся самой жизнью,

они превращают в убежище и в нем укрываются от жизни.

 

Одни прекрасно понимают это и принимают решение, но в своей одиссее

руководствуются вневременными понятиями и довольствуются тем, что

выстраивают их в строгие ряды и именно так реализуют свое решение. Они

тешат себя той же самой иллюзией, когда приступают к нерешенным

проблемам, руководствуясь готовыми формулировками (таким образом

некоторые из них используют догматы своей веры), что отучает их думать.

Нередко им удается достичь чего-то большего, чем виртуозное пользование

понятиями, и они демонстрируют исключительную отвагу в конструировании

доктрин; когда же их вневременные выводы переносятся на бренную землю,

они оказываются в растерянности.

 

Другие по причине собственной деликатности, которая очень быстро

превращается в кокетство, отдаются духовной деятельности как роскоши,

платой за что становится изоляция; смысл духовной деятельности состоит

для них в стремлении к утонченности, изысканности; они презирают труд

человека, нужды общества, словом, все то, что составляет удел множества

людей с их простодушием, негодованием, фамильярностью и по-своему

строгой манерой ставить проблемы. Они чувствуют себя избранными. Они

ищут чего-то из ряда вон выходящего, поскольку не способны на великое

дело.

 

Третьи ненавидят нежности, равно как и благоговейное или

крикливо-оптимистическое отношение к людям. Испытывая отчаяние, под

 

==26

 

давлением жизненных невзгод или оказавшись во власти метафизических

убеждений, они впадают в безнадежное отчаяние. Они освобождаются от

этого чувства, предаваясь гневу, стеная или твердя о конце света. К ним

можно было бы отнести грозные слова Пеги: "Они полагают, что любят Бога,

потому что не любят никого". И все-таки слова словами, но о них забывать

нельзя. Счастливая суровость в век, не способный на возмущение. Их

заблуждение состоит, однако, в том, что они не поднялись до такого

уровня, где суровость соприкасается с нежностью; так разум приходит к

идее бытия, подвергнув все жесточайшему отрицанию. Они не сумели найти

средний путь между мягкотелой снисходительностью и суровым янсенизмом*,

предназначенным для простых людей.

 

Четвертые, напротив, отдают все свои силы развитию внутренней жизни и,

взирая на мир как бы изнутри, оценивая его с позиций собственного

прекраснодушия, хотят видеть в нем осуществление утопий о земном рае,

порожденных их пылким воображением, к которым добавляется идея чистоты —

благородная, но абсолютно бездейственная из-за своего внечеловеческого

характера. Эти люди оказываются затем в первых рядах тех, кто, осознав

все бессилие своих чистых намерений, покидает мрачную действительность и

отдается суетным делам, и им недостает мужества побороть собственное

прекраснодушие, поскольку оно подогревается этими суетными делами.

 

Следовательно, материя одерживает победу над духом: одна его часть

порабощена, другая отступает и, пребывая вдали от земных проблем, ведет

несвойственную ей жизнь ссыльного.

 

Закон, о котором говорит марксизм, это не закон поступательного движения

и развития истории, это закон ее противоречивости. Он справедлив, если

речь идет о застойных периодах, о предающем свою истину мышлении. Не

следует забывать о мысли Маркса о том, что история делается своей

отрицательной стороной'. Нескончаемая деградация лишает духовные

творения их субстанции и плотности; привычка тянет их вниз; жажда

обладания, мягкотелость и безразличие убивают в нас тягу к духовности. С

течением времени эти инерционные силы накапливаются, превращаясь в

автоматизм, который принимает вид закона, и мы оказываемся связанными по

рукам и ногам материальными причинностями. Они ничего не создают, ничего

не изобретают, а только отягощают, сбивают с пути, поражают недугом,

извращают жизнь, поддерживают и ужесточают детерминизм там, где начинают

сплачиваться организованные силы. Они говорят не о порядке, а о

препятствиях, встающих на пути к порядку, и о границах порядка. Только

дух является причиной всякого порядка, если он инициативен, и всякого

беспорядка, если отказывается от инициативы.

 

Действительно, под влиянием капиталистической индустриализации и в связи

с оскудением современного мышления доля материальной

 

' Достаточно хотя бы немного знать тех "спиритуалистов", с которыми

сталкивался Маркс, университетское самодовольство младогегельянцев,

товарищей его молодости, гнусное двуличие промышленников Манчестера,

чтобы понять ту страсть, с какой он реагировал на все что На этот счет с

большой для себя пользой можно прочесть работу: Cornu A. Les annйes

d'apprentissage de K. Marx. Alcan, 1934.

 

==27

 

причинности в историческом развитии стала значительной. Однако ни

случайность, как бы ни была она масштабна, ни мышление, сколь бы

ненасытно оно ни было, не диктуют глубинных законов вещей. И если бы мы

были бессильны потеснить их, мы судили бы о них с точки зрения законов,

которые они несут в себе. И здесь не существует никаких этапов: самые

последовательные марксистские революции показали, что они могли

прекрасно обойтись без этих этапов. Сегодняшнее положение дел можно

оправдать с точки зрения моральной, но не метафизической. Мы верим в

вечные истины. Мы внимательно следим за тем, чтобы не спутать их со

своими застарелыми привычками, и стремимся ощутить тот климат, в котором

они пребывают в каждую отдельную эпоху. Мы верим в тот негасимый и

сверкающий всеми оттенками свет, что разливается над временем и

пространством. Именно этот свет в каждое мгновение освещает историю. В

его отражении первичность материального предстает такой, какова она есть

на самом деле, — метафизическим и моральным беспорядком. Марксизм ценен

для нас тем, что он предостерегает нас от возможной ошибки. Но нам

следует думать и о том, что мы сами внесем в развитие философии. Именно

в этом направлении мы и будем работать.

 

Конечно же в мире существует революционная диалектика. Но она не

является или не является исключительно горизонтальной битвой между двумя

материальными силами — угнетенными и угнетателями: угнетение укоренено в

самом нашем сердце. Угнетение — это разрыв в вертикальном движении

духовной жизни человечества, это сама леность духа, возникающая в нем

под воздействием чуждых ему внешних сил, которые никогда не ослабят

своих объятий. Пронизанный этим светом, марксистский метод ведет нас к

истине, которую сам же исказил и лишил действенности. Быть может, он

даже спасет нас от словоблудия и безразличия.

 

4) Акт веры

 

Когда мы говорим, что дух управляет материей, мы вовсе не впадаем в

утопию: дух руководит миром даже тогда, когда он отступает. Если мы

говорим о духе, мы говорим именно о духе: дух — это не биологический

рефлекс, которым все можно объяснить, не некая гипотетическая структура,

не что-то такое, что "происходит-так-как-если-бы", а реальность, которая

всецело завладевает нами, но и превосходит нас, которая пронизывает нас

насквозь, но и выводит нас за наши собственные пределы.

 

Кое-кто станет говорить нам о масштабных величинах, покажет их значение,

руководствуясь худосочной логикой, удобной своей общедоступностью или

покоряющей своим авторитетом, схожим с авторитетом власти, имени, моды,

успеха. Но дух предпочитает незаметные пути — негромкие идеи нередко

сообщали о главенствующих духовных устремлениях той или иной эпохи. Нам

укажут на подозрительное множество философий, известных своими

обещаниями или своими негодованиями. Но мы уже успели познать идеи,

издавна обитающие на метафизических небесах; казалось бы, они вовсе не

способны включиться в то

 

==28

 

нисходящее движение от мысли к выражению, от выражения к усвоению, от

усвоения к популяризации, которое довольно быстро становится доступным

народным массам. Но наступает такой прекрасный миг, когда народные массы

перестают понимать мир или уже не хотят этого мира, а идеи, длительное

время остававшиеся без дела, вдруг вызывают к жизни целый сонм

устремлений, которые еще долго пребывали бы в состоянии застоя, без

жизни, упорядоченности, светоносной полноты, которые им как раз и

придают эти идеи.

 

Прежде всего надо набраться смелости и признать, что истина действует

уже одним своим присутствием, что идеи одного человека или страдания

одного народа могут в гораздо большей степени воздействовать на

человечество, чем все реформы вместе взятые. Это убеждение будет

источником нашей силы и нашего терпения. Мы говорим это совсем не для

того, чтобы оправдать нашу медлительность в борьбе за переделку мира, в

отстаивании истины вопреки всяческим препятствиям. Но любое наше

достижение на пути к истине подтвердит, что она несет миру благодеяние и

без нас.

 

Хотя творческая работа необходима для установления путей к истине, все

же не будем забывать, что эти пути являются всего лишь подступом к ней.

Не бывает двух истин: одной — для избранных, другой — для масс.

Существуют строгие истины, и они передаются с помощью понятных

формулировок. Необходимо разделить две задачи: мыслить глубоко и мыслить

поверхностно. Если мы захотим создать учения, которые были бы

одновременно и строгими и общедоступными, мы как философы и как люди

действия проделаем ненужную работу. Забота о доступности сделает

бесполезным наш поиск, а вытекающая из этого идея о преобразовании будет

надуманной, безжизненной, бездейственной, чуждой как мышлению, так и

человеческой истории: стремясь построить модель действительности, мы

своим неумением только навредим ей; безотчетно стремясь принимать

решения, мы будем идти к упрощенным формулировкам, которые покажутся

бесспорными как нам самим, так и окружающим, поскольку своей

прямолинейностью они создадут иллюзию волевого решения, а своей

общедоступностью — иллюзию продуманного решения.

 

Необходимо поддерживать порядок, постоянно обеспечивая ему будущее.

Истина не так-то проста, вот почему общие формулировки, которые следуют

из нее как основание для деятельности, не должны отрицательно

сказываться на наших исканиях, мешать им, уводить в сторону или

ослаблять. Духовные потребности людей — это весьма широкие потребности.

Предоставляя богатый материал для аналитического мышления, они вместе с

тем дают пищу для духовных исканий, приобщая нас к познанию сущностей.

Прозорливое учение должно уметь дойти до этих магистральных путей, чтобы

богатство его формулировок стало доступным всем простосердечным людям.

Сила марксизма состоит в том, что посредством малоубедительной

диалектики он нашел такие пути. Толпа не вдумывается в идеи, которые

воодушевили бы ее: ей нужны не идеи, а люди, которых следует уважать,

учение, которое следует принять на веру. Но именно она вынашивает еще

смутную, не облеченную в слова идею, которую затем мыслители, комбинируя

фра-

 

==29

 

зы, смогут записать. Если они захотят, чтобы идея обрела плоть, ей

придется долго брести среди теней, которые отбрасывают силы, извлеченные

на свет: только соединив небо и землю, мыслители смогут найти простые

слова, которые помогут самому что ни на есть обычному человеку высказать

свои мечтания.

 

Если мы вынашиваем идею дать общую картину происходящего, то необходимо

помнить, что духовные силы не действуют автоматически, что существует

таинство земного бытия, к которому люди добавляют свои идеи. Можно было

бы сказать, что отвага каждого человека зависит от него самого, от его

способности быть отважным, и она обычно может претвориться в действия в

атмосфере дружелюбия. Ежедневно мы испытываем ее воздействие — приливы и

отливы, резкий нажим и нежное прикосновение, и их чередование

совершается в нас самих и зависит от нас самих. Увидеть во всем

конкретном опыте одну лишь экономическую зависимость — значит сделать

только первый шаг на пути познания богатого человеческого опыта.

 

5) Революционное требование

 

Многие устали от обилия разного рода учений, и это действует против нас.

Видите ли, говорят нам, разве сердца не прогнили до такой же степени,

что и умы? В том, что наш мир порочен, конечно же, больше виновата

посредственность, чем подлинная страсть, и сегодня, чтобы восстановить

любовь, приходится рассчитывать на великодушие людей.

 

Но разве безразличие не возникает именно тогда, когда любви предлагается

пресная похлебка? Наш мир постепенно лишился света чистой истины,

конкретного присутствия духа. Но как могли бы пробиться наружу наши

взгляды, как могло заставить услышать себя биение нашего сердца, если

они окружены плотной завесой обесценившихся слов и чуждых нам привычек?

Как могут встрешться они, блуждая в ночи? Мы бессильны что-либо сделать,

потому что даже общий план оказался потерянным, а строительные камни

нельзя изготовить без плана. Пытаться возродить нашу любовь к миру с

помощью уже готовых слов, жестов, привычек, все равно что пытаться

высечь искру света из кромешной тьмы. Не стоит полагаться на то, что

капля доброй воли и горсть душевной теплоты помогут нам все связать

воедино. Истину нельзя восстановить с помощью лжи и отпущения грехов.

То, что поражено ложью, можно переплавить только в огне. Всеобщая

переоценка наших ценностей должна предшествовать их универсальной

реинтеграции в сферу духа. Именно это и означает стать на путь

революции.

 

Есть такие слова, о которых люди не могут думать без страха. Считается,

что революция — это красное ослепление, пламень. Нет, революция — это

гораздо более глубокое преобразование. Мефбнпзне*: измените сердце

вашего сердца, очистите мир от скверны.

 

А вы, восставшие против духа революционеры, убивающие любовь,

разрушающие свободу, расторгающие связь честных сердец, опошляющие

слова, укрощающие порывы, лишающие жизнь радости, вы думаете, что ныне

достаточно умилостивить справедливость, чтобы заткнуть

 

==30

 

ей рот и скрыть ваше предательство? Что, разве не может быть никакой

другой законной революции, кроме вашей, которая не обращается к насилию

только потому, что потакает инстинктам? Разве мы не имеем права

неустанно требовать всеобщей справедливости, подобно тому как вы

требуете всеобщего наслаждения? Чего стоят все эти затасканные слова:

радикалы, революционеры, приличия, чрезмерные обещания, мода? Мы

отвергаем все это не из зависти, не ради более высокого благосостояния,

которое всегда носит подчиненный характер. Мы отвергаем это не ради

диалектических кульбитов, ибо для нас существуют ценности, которые не

истощаются с течением времени. Мы отвергаем все это не потому, что

поддались внутреннему порыву; если этот порыв не является энтузиазмом и

решимостью, рожденными в наших сердцах истиной, которую мы, поддавшись

чувству возмущения, смутно угадываем, то я вижу в нем только дань

настроению; определенная твердость духа говорит о его постоянной

готовности действовать, а не является следствием прочности его структуры

или отчаянного героизма, каким его хотят видеть. Мы революционеры в

двояком плане, но только во имя духа. Во-первых, мы революционеры,

потому что человечество продолжает существовать, потому что жизнь духа —

это победа над нашей леностью; мы должны постоянно встряхивать себя,

чтобы не дать бдительности притупиться, чтобы быть готовыми к усвоению

новых открытий, чтобы не отступить перед распахивающимися перспективами.

Во-вторых, мы революционеры 30-х годов: современный мир до такой степени

покрылся плесенью, что, для того чтобы дать возможность пробиться новым

росткам, нужно сокрушить всю эту изъеденную червями массу. Как уже было

сказано, до того, как наступит наше Возрождение, нам потребуются новые

средние века.

 

Революции делаются не силой, а светом. Дух — это владыка жизни. Ему

надлежит решать, быть зачинщиком и действовать смело. Он и в самом деле

действует сноровисто, стыдясь своей славы; предупреждает об опасности,

когда стремятся укротить его порыв, не кичится своими победами, освящает

(с запозданием, дабы не ошибиться) успехи, к которым не был причастен.

Пусть дух начнет с отступления, с устранения из мирских отношений, с

преодоления неуверенности, которую ему навязали под благочестивыми

предлогами; пусть разорвет все связи с посредственностью, которая с

помощью лести завоевала его расположение; и только после этого он вправе

произнести праведные слова и следовать им. Пусть он сметет с лица земли

весь этот помпезный базар, отвергнет тезисы и гипотезы, разрушит теорию

и практику, уничтожит гигантскую машину, созданную для одурачивания

простаков: вот такие труднейшие задачи стоят перед ним; некоторые видят

в этом не уважение к истине, а желание не брать на себя ответственность

за действия в настоящем. Как если бы мелкие частицы перестали быть

материей, как если бы величие духа не состояло в том, чтобы выносить

приговор и воплощать его в жизнь.

 

Дух конечно же может прийти в движение только под воздействием

необходимости, но как только это случается, все вещи приобретают

 

==31

 

доселе невиданную стать. Необходимость, сталкиваясь с препятствиями,

преодолевает их одно за другим, каждый раз, подобно скупцу, спасая в

мире то, что в нем есть лучшего, хотя сам он порабощен этим миром. Дух,

способный предвидеть, утверждает себя в абсолютном, преодолевая

препятствия; сначала он ставит цели, даже если еще ясно не видит их,

воздействует на них всеми своими силами. Он смотрит вперед и видит, что

должно быть, и делает все, чтобы это обрело жизнь.

 

Его движение — как мгновенная вспышка, как озарение. Он знает, что

сможет двигаться в сторону абсолютного, только постоянно обогащаясь им,

преодолевая сопротивление материи, используя средства, которые ему

предписывает технология, и учитывая все то, что сиюминутно диктуют ему

обстоятельства. Он никогда не путает отвагу с проворством, жестокостью,

позерством или умением манипулировать идеями. Но в равной мере он

никогда не скрывает свою нерешительность или узость видения, ссылаясь на

трудность осуществления идей. Он питает отвращение к безмятежной

учтивости, которая уводит от столкновений к удачно найденным

формулировкам, в которых растворяются проблемы. Мудрость справедлива.

Существует Мудрость, которая всегда права, но только безумие достигает

ее. Бывает так, что на деле справедливость справедлива, а на бумаге она

предстает обычным логическим умозаключением, потому что одержимым

удалось с помощью мифов оградить ее со всех сторон. И даже в словах

людей здравомыслящих вы найдете смесь ограниченности, посредственности и

скрытой подлости, что представляет собой карикатуру на мудрость.

 

Кто-то будет упрекать нас за нашу дерзновенную молодость. Другие будут

кричать об опасности чрезмерных обещаний. Пусть успокоятся, в мире

хватает расчетливых людей, обожающих иметь дело с усредненными

величинами, и людей, заинтересованных в том, чтобы их значение было еще

меньше. Они представляют массу, силу тяготения, историю: о них конечно

же нужно говорить, употребляя сильные слова, поскольку они одни

соответствуют их устойчивому положению. Что же касается чрезмерных

обещаний, то они говорят о возможностях, которые не могут быть

продолжением силы, стоящей на их пути.

 

Сегодня в этом инертном, безразличном, неподвижном мире святость

остается единственной политикой, имеющей ценность, а разум, чтобы стать

ее спутником, должен сохранять свою чистоту.

 

6) Предательство активистов

 

Переоценка ценностей: отважные друзья говорят нам, что вряд ли стоит

заботиться о качестве бытия, когда люди умирают от голода, когда

самолеты, эти символы цивилизованности, сбрасывают бомбы на деревни

Индокитая.

 

Дело, однако, заключается в том, что, если бы мы раньше заговорили о

качестве бытия, может быть, нам удалось бы предотвратить эти несчастья.

Тем не менее перед лицом уловок мысли мы будем внимательны и к такого

рода протестам. Цитируют Маркса. Но уже Аристотель писал: вообще-то

говоря, лучше заниматься философией, чем зарабатывать деньги, но для

того, кто испытывает нужду, лучше зарабаты-

 

==32

 

вать деньги. Ужас нашей эпохи заключается в том, что временные проблемы

выходят на первый план. Может быть, настанут такие времена, когда

созерцание будет не столь тяжелым занятием. Сегодня же условия таковы,

что дух не обладает свободой. Он похож на путешественника, который

вынужден своими руками и крутить колесо, и смазывать его, когда это

нужно. Мир потерпел аварию; только дух может вновь завести машину, и он

предает себя, если остается безучастным к судьбе мира. Вот почему наше

желание обязательно перерастает в действие.

 

Вот почему мы требуем от самых что ни на есть типичных философов, даже

тех из нас, кто испытывает острую потребность в уединении, в

одиночестве, спуститься на землю, к людям, соединиться с ними, жить

среди них. Сила их учения не позволит им расслабиться, бежать от

действительности и будет требовать от них участия во всеобщей драме.

Ныне, как никогда ранее, мы должны приветствовать эту силу.

 

И здесь опять-таки в своих практических делах мы не можем вести себя

так, как если бы требования духа исходили не от нас самих. Действие —

оно плоть от плоти нашего мышления. Действовать не значит трепать нервы,

играть бицепсами, демонстрируя их силу. Действовать — значит управлять и

создавать новое. Разве имеет человеческий смысл бесплодное действие,

когда человек, чтобы избежать давления прошлого и будущего, пускается

фантазировать по поводу того, что могло бы быть? Столь же бесчеловечным

является тираническое действие, которое сковывает любое волевое решение

с помощью застывших формул и таким образом насильно подчиняет его себе.

Первое является отклонением от требований свободы, второе — от

требований истины. Первое дало нам плеяду резких, вечно куда-то спешащих

молодых богов, которые в недавнем прошлом пробегали по жизни, как по

светскому салону, наслаждаясь скоротечной игрой света и теней. Второе,

поскольку мы берем на себя ответственность за действие, представляет

более серьезную опасность. Ты посвящаешь себя чему-то, забывая о

собственном характере. И вскоре сталкиваешься с такими явлениями, как

плохое настроение, беспокойство, своеволие, тяга к повторяющимся

формулировкам; а в итоге упорное самолюбие незаметно вынуждает нас

истине предпочесть гордыню, коль скоро мы считаем себя ее проводниками,

а в друзьях видеть лишь тех, кто поставляет цифры для наших сводных

отчетов. Но Я, то самое Я, от имени которого нам говорить особенно

трудно, когда мы вершим великие дела, наносит им первый удар.

Собственнический инстинкт толкает нас ко лжи: мы уже не способны видеть

несправедливость в стане своих приверженцев, как и не способны опознать

справедливость за его пределами. Из свидетелей мы превращаемся в

пособников, нами овладевает посредственность, мы начинаем грубо

обращаться с людьми, искажать мысли, и, как бы по инерции или

попустительствуя амбициям, мы еще не бросаем начатое дело, тащим его за

собой, как повозку, взвалив на нее все позорящие нас грехи.

 

Пора перестать предавать действия, равно как и мысли. Нам надо с самого

начала проявить решительность в том, что касается следующих двух

принципов.

 

==33

 

Первый принцип состоит в том, чтобы говорить и действовать на основе

того, какие мы есть сегодня, а не какими мы будем завтра. Самый активный

из нас, больше, чем кто бы то ни было другой, постоянно обязан

оставаться наедине с собственными мыслями не для того, чтобы потакать

собственному самолюбию, а чтобы обнаруживать свои слабости. Мы должны

быть всегда на виду и помнить, что притягиваем к себе внимание отнюдь не

бестелесных и бессильных существ. Мысль чувствительна ко всякого рода

изменениям. Мыслят не при помощи сердца, но, если бы не было атмосферы,

благоприятствующей мышлению, нам оставалось бы только и делать, что

выяснять отношения. Лишь напряженная внутренняя жизнь способна осветить

нашу внешнюю деятельность — действие должно рождаться тогда, когда нет

сил дальше молчать. Только при этом условии деятельность будет

свободной, и ее постоянство не вступит в противоречие с собственной

благотворностью, а благотворность не будет компрометировать постоянство.

Деятельность всегда открыта, всегда обновляется, потому что ее источник

неисчерпаем. Отдельные моменты моей деятельности больше не удручают

меня, не заставляют содрогаться, как если бы на меня действовали внешние

силы, деятельность моя питается из чистого источника, она напряженна и

свободна одновременно, она соткана из отдельных волевых решений, но она

едина, как едина мелодия.

 

Подчеркнем и второй наш принцип. Наша деятельность, в сущности, имеет

своей целью не успех, а свидетельствование. Само собою разумеется, здесь

мало иметь одни идеи, надо еще верить и любить и всем сердцем стремиться

к осуществлению собственных замыслов. Мы стремимся осуществить их не

только для себя или непременно только своими собственными силами, а ради

них самих и ради тысяч людей, которые еще не потеряли надежду. Но даже

если бы мы заранее не были уверены в успехе, то все равно начали бы

действовать, потому что молчание стало нестерпимым.

 

Наш оптимизм состоит не в том, чтобы строить будущее, опираясь на мечту:

кто знает, как поведут себя силы добра и зла, что ждать нам от них, на

что надеяться? Нет, наш оптимизм обращен не к будущему, мы не думаем об

успехе. Успех — это как бы премия. Царство духа находится среди нас,

если я захочу, оно тут же возникнет и засверкает, подобно нимбу, вокруг

моей головы. Это — моя надежда, моя отвага, улыбка сквозь слезы, луч

света в тревожном мире; это одержимость в вере, а не бездеятельное

ожидание воображаемого вознаграждения за нынешние неудачи.

 

С другой стороны, коль скоро мы являемся свидетелями, отчаяние нам так

же чуждо, как и утопия. Оно имело некоторую ценность для старшего

поколения, мы же полностью отвергаем его. Отчаяние, в конечном итоге, не

имеет ничего общего с духовностью, оно может обернуться ненавистью,

отступничеством, бегством от жизни. Оно говорит о самодостаточности

одиночества, равно как и о самодостаточности богатства. А мы против

самодостаточности и самодовольства.

 

Каждое движение обладает собственными характерными чертами; нашему

движению свойственна отвага отчаявшихся людей, но нам не чужды и обычные

земные радости. В мире достаточно зла, вот почему

 

==34

 

нам необходим героизм, даже если он служит единственно преодолению наших

собственных слабостей; в мире достаточно таких событий, которым мы

должны посвятить свою любовь, чтобы жить в повседневной радости. Человек

служит духу, он всегда ставит перед собой задачи и решает их

собственными силами, и этим он богат, так что ему не грозит ни

опустошение, ни разорение.

 

Итак, на первом плане стоят проблемы человека — выбитого из колеи

машиной, пребывающего в разладе с самим собой, оторванного от родных

мест и всего того, что когда-то служило ему поддержкой, человека,

ослабленного изнутри, подверженного опасностям извне. Настало время

говорить именно о таком человеке.

 

Его дух, как никакой другой, тысячами нитей связан с материей и

устремлен к неизведанному еще миру духовных реальностей. Его призвание —

это не призвание одиночки. Он призван хранить верность следующим трем

связанным между собой сообществам: сообществу материи, которое находится

под ним и которое он должен осветить божественным светом; сообществу

людей, которое находится рядом с ним, через которое должна пройти его

любовь, чтобы соединиться со своей судьбой; сфера духа, которая

находится над ним и которая взывает к нему, чтобы вывести его за

собственные пределы. Именно в этом его королевском величии, которое

свидетельствует от имени целостной жизни, человек по сути своей является

социальным существом; по отношению к миру материи — это дружба

властелина; по отношению к миру людей — это дружба спутника; но и в том

и в другом случае речь идет о дружбе свидетеля, о дружбе верного слуги.

 

Мы называем материализмом любые попытки человека, как духовного

существа, отказаться от одной из этих трех своих миссий. То, что мы

говорим о нескольких миссиях человека, вряд ли придется по вкусу

некоторым псевдодрузьям духа. Но именно этим наш гуманизм отличается от

определенных форм современного гуманизма — он может быть более или менее

открытым в зависимости от того, что понимает под метафизикой каждый из

нас, как трактует он существующую вне человека и над человеком

реальность; наш гуманизм открыт для всех. Человек скован, окружен,

подчинен; он является только частью духовной реальности, одним из ее

избранников, он не завоевывает дух, он предан духу.

 

7) Реабилитация материального мира

 

Непонимание материи — такова первая форма материализма. Античному

человеку никогда не удавалось достичь дружески доверительного отношения

с природой. Ее атомы и частицы вели свою игру рядом с ним, отгородившись

от него некоей враждебной необходимостью. Вещь, в том смысле, который

внушает отвращение современному сознанию, этот странный абсолют,

вероятно, никогда до такой степени не занимал мысль, общественное

мнение, как это было в то время. Разумеется, наряду с ним существовала и

мечта, она витала

 

==35

 

в облаках, над лесами и морями, но оставалась незаконнорожденной дщерью

поэзии и торговли; с ней не связывалась никакая вера и тем более никакая

общность; даже благосклонные к ней боги оставались заговорщиками и

шпионами в ее владениях.

 

Христианство, заинтересовав весь мир историей Бога-Сына и Креста,

установило дружеские отношения между человеком и природой. Чувственно

осязаемый мир излучает свет, который пронизывает сердце человека и

поддерживает его жизнь. Он необходим ему, чтобы проявлять свой ум и

подниматься к Богу. Он заселен символами и существами, его голос

является продолжением голоса Бога-Сына, он дает нам представление о

бескрайней исторической реальности, которой мы не в состоянии достичь

собственными силами. Художнику — полотно, святому — испытание, философу

— победное шествие; чувственный мир — это дорога, это путь, по которому

следует дух. На этом пути, конечно же, существуют силы инерции, что-то

такое, что оказывает сопротивление, что ведет к беспорядку, но как

только человек, ступая на него, обретает духовность, силы эти начинают

служить ему: человек, преодолевая препятствия, укрепляет свой дух.

 

Нужно ли обвинять Декарта в том, что он развел в разные стороны дух и

материю? Быть может, он так же, как и Маркс, философскими средствами

выразил ошибку, которая была свойственна цивилизации того времени. Стоит

ли говорить об этом! Известно, каким образом Декарт отделил материю от

духа: он лишил материю возможности откликаться на зов человека,

вычеркнул из нее все то, что объединяло ее с человеком, что делало ее

человеческим миром, к чему человек мог прикоснуться плотью и сердцем,

что он, как искусный ремесленник, мог сделать творением рук своих,

воплощением мыслей своих; и эту опустошенную материю он отдал на откуп

всесильной математике. Математику же в материальном мире интересовало

только то, что поддавалось исчислению, а также сам хоровод чисел:

безжизненный мир чисел, пустынная равнина без глубинных истоков, без

времени, без истории, без души. Мир принял вид некой неизведанной

стерильности и незыблемости. Но в нем не было человека, а сам человек

находил в нем только отсутствие. Мир оказался расколотым надвое, и

неприкаянный дух парил над этим механическим хаосом: внизу — мир-машина,

который опирается исключительно на технику, вверху — духовная

надстройка, настолько чуждая ему, что она сразу же оказывается

бесполезной и излишней.

 

Однако, освобожденный от груза своего бытия, дух еще обладал доступом к

новому миру, если пользовался подсчетом. И вскоре он уже совершал здесь

чудеса. На протяжении многих веков его вынуждали постепенно

преобразовывать непроницаемый для него мир. И вот наконец луч яркого

света пробился сквозь этот мир. Он вызвал к жизни дремлющие силы:

родился мир машин. Создатели общих формулировок стали жаловаться на

засилие грубого материализма. Но пусть они присмотрятся к этой

истонченной, расторопной, более проворной, чем пальцы человека, материи.

У человека слишком много духа, чтобы, одалживая его, не отдавать в

излишне большом количестве. Мир, в котором царила непроницаемость, с

каждым днем приобретал все больше

 

==36

 

изящества и сноровки. Всегда ли наши идеи оказываются столь же гибкими,

быстрыми, точными? Вот так, принимая все за чистую монету, мы стали

слишком доверчивыми. Правда, мы уже не верим в материю с тех пор, как

она сумела без особого усилия покорить то, что у нас еще осталось от

духа; в этом новом столкновении с ней мы уже не замечаем, что она все

больше и больше завладевает нами, чего нельзя сказать о нашем влиянии на

нее.

 

Прежде всего она вторгается в нашу повседневную жизнь. С каждым днем

становится все труднее и труднее понять мир, но зато все легче и легче

пользоваться им. Он семимильными шагами движется ко всеобъемлющему

комфорту. Ну, а материя — она препятствие для него или стимул? Да,

где-нибудь в лабораториях. Практически она, некогда бывшая предметом

почитания, великой прародительницей волшебников и богов, теперь

превратилась в домашнюю прислугу, не обладающую ни собственным

достоинством, ни приобретенными добродетелями; материя стала игрушкой в

наших руках.

 

Дело отнюдь не в том, что материальная жизнь становится все более

усложненной: что значат несколько машин в доме? А тому, кто управляет

заводом или нацией, разве не под силу справиться с более сложными

механизмами? Зло не в нашей любви к роскоши, поскольку она, если

рассматривать ее как желание, чем-то сродни нашей щедрости, врожденному

стремлению к великодушию. Нет. Зло состоит в том, что дух не движется

равномерно. Он может опереться на этот рост сил и сделать скачок вперед,

но он может и просто израсходовать их, чтобы увеличить материальные

блага. Он предпочитает облегченные решения и увязает в комфорте. Некогда

сами развлечения: охота, искусство, приключения — требовали, чтобы их

добивались. Ныне же их получают в готовом виде: радио, пластинки,

спортивные зрелища; словом, развлекающийся человек — это человек,

который сидит и смотрит.

 

Однако его аппетиты растут и он начинает завидовать всему тому, что

оказывается выше него. Материальные удобства грозят нам такими

психическими явлениями, как равнодушие, способное скомпрометировать от

природы спокойных людей, и крайняя раздражительность, подогреваемая

постоянным стремлением к разногласиям, порожденным нескончаемыми

войнами.

 

Материальные удобства оказывают воздействие на внутреннюю жизнь духа,

заражая ее своими нравами. Позитивизм* возжелал, чтобы наука занималась

исключительно количеством, тем, что доступно восприятию и может быть

использовано; речь идет не о фундаментальной науке о Вселенной, а о

беглом и поверхностном анализе механических сред, необходимом для

развития индустрии.

 

Поскольку человек живет познанием, его душа мельчает от такого узкого

видения мира. Он начинает уважительно относиться только к тому, что

поддается измерению. Величие — это некоторое число нулей с правой

стороны: рента, тираж, цена. К этой перспективе он добавляет время,

являющееся сплавом терпения и надежды, и трактует его исключительно как

скорость. Ему не терпится ставить рекорды не потому,

 

==37

 

что они представляют собою человеческое усилие, напряжение, спресованное

время, а потому, что благодаря им математический ум упивается

собственными успехами, подобно тому как статистические данные пятилетки

вызывают всеобщий энтузиазм. Материи, которой уже нечего сказать духу,

остается только требовать, чтобы он ее посильнее встряхивал, поддерживая

в ней нервозность, претендующую на то, что она достигает знания лучше,

чем разум. Кино, эта духовная пища толпы, потребляемая ею без

какого-либо усилия, если и не опустошает дух, то приучает воображение к

мощному визуальному воздействию, притупляя его и делая бессильным перед

лицом жизни, которая не предлагает ни крупных планов, ни эффектных сцен,

ни навязчивых объяснений душевных порывов. Для огромного числа тех, кто

не загружает свое мышление иначе как с помощью пяти-шести заученных

формул, существует только одна усложненность — механическая, оказывающая

сильное воздействие на их чувственность. Здесь все немного таинственно,

ибо если открыть глаза, то поневоле заметишь, что существует множество

элементов: вот почему эти люди охотно полагают, что секрет любой тайны

заключается в механической усложненности.

 

Рядом с этой головокружительной и виртуозной статистикой долговременные

ценности кажутся скучными, потому что они требуют отвлеченного подхода,

спокойного рассуждения, косвенного постижения. Оставьте эту чехарду

чувственных величин, эту нервозность, создающую иллюзию духовной жизни,

и попытайтесь по достоинству оценить своеобразный вкус, скромную

добродетель, повседневный героизм. Вот видите, вы и не способны

воспринимать спасителя мира вне чего-то сенсационного, фантастического,

необычного; вас удовлетворит любая нелепость, и только нервный шок

вырвет вас из их объятий.

 

Наконец, поскольку материя — это всего только послушное орудие

индустрии, то присущая ей красота, являющаяся самой основой поэзии и

жизни, отступает назад; так что остается только одно восхищение —

восхищение механической силой; самому неумелому из людей оно даст

иллюзию сноровистости, на которую он был бы не способен в мире без

рычагов; самому умелому оно даст иллюзию всемогущества.

 

Этому упрощенному миру нужен был свой язык. Ему нужен был наглядный

символ, заменяющий собой число, посредством которого можно было бы

одновременно распределять и власть, и благосостояние. Он нашел такой

символ — это деньги. Вся материальная жизнь сосредоточилась в деньгах, а

затем вообще растворилась в них. Место вещей занял узурпатор и

терроризировал их, то давая им волю, то устрашая их. Поскольку вещи

пытались вырваться из его объятий, апеллируя к разумному объяснению,

которое вновь направляло их к духу, он превратил себя в Бога и навязал

им собственный культ. Метафизика и социальное вырождение, материализм и

продажность сходятся и перемешиваются в нем. Безликие единицы, не

связанные ни с какой совокупностью или системой ценностей, становятся

взаимозаменяемыми, а следовательно, и поддающимися купле-продаже. Деньги

поглотили человеческую плоть и чувство любви, искусство, промышленность,

всю материю. Деньгам, которые стали неуловимыми и безличными, деньгам,

поддерживающим анонимные общества, негласно поставляю-

 

==38

 

щим оружие для ведения войн, удалось осуществить то, чего не смогли

добиться ни власть, ни случай: внедрить в сердце человека старую как мир

абсурдную мечту о диком, непреодолимом и ненаказуемом обладании покорной

материей, которую, по желанию, можно бесконечно приумножать.

 

Чтобы мы смогли вновь отыскать свой путь в мире материи, ей надо обрести

свое место и свою душу. Любые вещи приобретают прочность только

благодаря духу: пусть материя прежде всего восстановит с духом тесную

связь, которая вернет ей ее внутреннюю жизнь, первозданную чистоту,

слаженное, органическое взаимодействие ее частей. Устраним стоящих между

нею и нами посредников, какими являются деньги, числа, наглядные схемы,

оставив их только в аналитической науке и промышленном производстве.

Усвоим вновь телесный смысл мира, заведем дружбу с вещами. Тогда мы

вновь обретем поэзию, а значит, прорвемся к душе, ставшей бесцветной и

погрязшей в пошлостях, дадим ей новую пищу.

 

Но мы обретем нечто большее, чем просто поэзия. Дух устал прислуживать

ученым и болтунам. Он жаждет полнокровной жизни, царящий же в

определенных кругах разгул телесности является карикатурой на духовное

обновление. Если эти люди оказываются на краю пропасти, то только

потому, что они растрачивают свой пыл, предназначенный для

преобразования материи. Приостановка в самом начале, когда лучи любви

уже начали свое благое дело, может завершиться поиском легких путей, а

не мистическим откровением: тот, кто не стремится обрести здесь опору

для движения вперед, для самоутверждения, покрывается плесенью,

становится тяжелым на подъем. Духовное движение не может иметь своей

целью одно лишь созерцание материи.

 

И тем не менее мы целиком увязли в материи. Материя является для нас

самой близкой, самой привычной реальностью, она рассказывает нам обо

всем, и мы ее первые слушатели. Она прокладывает путь истине и лепит

лица людей. Она описывает превратности нашей жизни. Она сопутствует нам

во всей нашей жизненной драме. И как только ее роль будет восстановлена,

она не даст нам пойти по легким путям, она станет самым серьезным

советчиком в нашей жизни, указывающим нам на наши слабости и призывающим

к мужеству. Ей, как и мне, свойственна неуверенность, она, как и я,

испытывает тяготы жизни, как и я, имеет тенденцию к деградации, на ее

лице также появляются старческие морщины, ей, как и мне, грозит

внутренняя смерть, если она останавливается в своем развитии. Все

человеческое оказывается ограниченным и отягощенным ею, она лишает

человека устойчивости, наделяя своими противоречиями и внушая чувство

тревоги.

 

Вот почему духовным смыслом материи являются отнюдь не безмерные

притязания или жажда упоения, а нежность. И если она коснулась нас, нам

уже нечего бояться ее. Стоит ли ограничивать человеческие притязания и

предписывать пределы тайнам природы? Тот, кого не удовлетворяет хижина и

обычная телега, потому что он хочет жить так, как живет весь мир,

приобретает виллу и шикарный автомобиль; но он

 

==39

 

при этом только теряет время — он мог бы обрести душу и прославить этот

неустранимый мир. Мы достаточно много говорили об искушениях,

порожденных машиной, и показали, что они опасны не столько для нашей

жизни, сколько для нашего духа. Но они утратят свою силу, если мы

забудем о наслаждении и станем относиться к материи как к тому, что

требует развития наших способностей и что обеспечит нас новой работой.

Без материи наш духовный порыв растворился бы в мечтаниях или тревоге:

материя сдерживает и обуздывает духовный порыв, и вместе с тем именно

материи он обязан своей молодостью и быстрым продвижением вперед. Для

этого нужно относиться к ней достаточно требовательно.

 

8) Реабилитация сообщества

 

Сообщество существует только там, где есть различные его члены. Говорить

о том, что возможно их абсолютное единство или абсолютная разобщенность,

значило бы совершать непростительную ошибку. Человек, который бежит от

материи, и человек, который теряется в материи, похожи друг на друга.

Так происходит и в сообществе людей. Каждый растет в нем вверх, влекомый

своей свободой, стремится стать личностью, обрести господство; но он

призван также совершать и горизонтальное движение, цель которого

заключается в самопожертвовании.

 

История, как представляется, разделила надвое это единое призвание.

После двух попыток восстановить их единство в античности и в

христианстве, я говорю только о Западе, была предпринята и третья — в

эпоху Возрождения возник первый абстрактный гуманизм, в котором

господствовала мистика индивида; второй, столь же абстрактный и не менее

бесчеловечный гуманизм рождается ныне в СССР, где господствует мистика

коллектива. Гигантская битва, развертывающаяся на наших глазах, ведется

не ради достижения мира и не за улучшение благосостояния людей. Она

ведется против первого Возрождения, которое рушится на глазах, и против

второго Возрождения, которое еще находится в стадии подготовки. Трагедия

состоит в том, что человек пребывает сразу в обоих сражающихся лагерях,

и, когда один из них одерживает верх, человек теряет неотчуждаемую

половину самого себя.

 

Индивидуализм надо оценивать во всей его полноте. Индивидуализм — это не

только мораль, но и метафизика полного одиночества, того одиночества,

которое остается нам, когда мы теряем истину, мир и сообщество людей.

 

Одиночество и истина: я мыслю не вместе с другими, я не использую общие

формы мышления, не разделяю общую точку зрения — я мыслю, подчиняясь

собственным эмоциям, я мыслю вполне конкретно, и это есть мое уникальное

и недоступное никому познание.

 

Одиночество и мир: я живу в мелькании собственных ощущений, в

устремлениях моего разума; речь идет исключительно о том, чтобы суметь

предстать перед лицом собственной совести, чтобы быть совеет -

 

==40

 

ливым, искренним, целостным; тем самым метафизическая тревога

подменяется заботой, имеющей психологический (а впоследствии и

психопатологический) характер. Для меня важно только то, что меня

отличает от других, даже если речь идет о притворстве или греховности.

 

Одиночество и другие люди: можно ли считать подлинным Я того

абстрактного индивида, дикого бродягу-одиночку, не имеющего ни прошлого,

ни будущего, ни привязанностей, ни собственной плоти, на которого

снизошел огонь Троицыного дня и который не знает, что такое чувство

общности? Такова суверенная свобода. Именно этот индивид нужен

современному миру, он молится на него, поскольку для него не существует

никаких привязанностей, поскольку живет он за счет собственной

спонтанности. Для него преданность, сопричастность, самопожертвование —

всего лишь некоторые пространственные образы, существующие вне его.

Оправдывая свой животный эгоизм с помощью моральных уловок, он убедил

себя в том, что всякое отношение к другому является гнусным

принуждением. В мире мыслителей и моралистов все еще указывают пальцем

на неотесанные философские учения, которые вводят в свое мировоззрение

некую внешнюю сторону и говорят о взаимодействии отдельных реальностей,

огрубляя его до такой степени, что оно уже перестает быть взаимообменом.

Все твердят о легкомысленном, замкнувшемся в себе индивиде, который не

испытывает нужды в собственной решимости. Он не выносит самого себя,

собственную волю и всякую преданность как объективный факт, идея о

бескорыстной деятельности не оставляет камня на камне от иллюзии о том,

будто он иногда был в состоянии вести вынужденный диалог и тем самым

разрывал круг своего безысходного одиночества.

 

Ловкий эгоизм способен ловко защищаться, отрицая все и вся, он не

оставляет никакой иной ценности, кроме ценности грубого самоутверждения;

это самоутверждение носит наступательный характер, ибо человек, теряя

способность принимать что-либо, теряет и желание что-либо отдавать.

Среднего человека западного образца на протяжении четырех веков лепили

по модели возрождающегося индивидуализма, то есть по модели метафизики,

морали, практики эгоистического содержания. Личность перестала быть

хранительницей целостности, центром плодоносности и самопожертвования и

превратилась в очаг озлобления. Гуманизм? Гуманизм эгоистических

притязаний — это всего лишь искусно завуалированный инстинкт силы, его

чуть отретушированная копия, получившая распространение в большинстве

стран под благожелательной защитой аналитического мышления и римского

права.

 

Не будем, однако, осуждать за это ни аналитическую мысль, которая вовсе

не предназначалась для постижения разрозненных явлений, ни понятие

права, которое в гораздо меньшей степени является расплывчатым и

односторонним, чем понятие эгоистического интереса. Однако под влиянием

инстинкта силы они ступили на скользкий путь, на котором вместе с

чистотой утратили и всякий контроль над собой. Этот индивидуализм, язык

которого, приукрашенный терминами свободы, независимости, терпимости,

стал прикрытием для жестокого столкновения противоборствующих сил,

необходимо подвергнуть психоаналитическому исследованию. Этот инстинкт

присвоил себе все то, что состав-

 

==41

 

ляет достоинство личности: алчность выдал за благоразумие, эгоизм — за

независимость, мелкособственнический интерес — за умение действовать. Мы

окружили собственное Я прочной оградой, укрепив ее колючей проволокой,

мы привели в полную боевую готовность наши интересы и притязания,

представив их в качестве высших добродетелей, и, чтобы разорвать эту

оборону, потребуются исключительные средства: может быть, в один

прекрасный день Восток даст нам такие средства и мы содрогнемся перед

лицом нашего теперешнего Я.

 

Надо сокрушить не только этих строптивых индивидов — ведь они наложили

отпечаток на всю действительность, имеющую коллективистский характер,

сначала разрушив ее, а затем переделав по своим образцам. Под влиянием

их самоуправного действия человеческий универсум взорвался и рассыпался

на отдельные замкнутые в себе миры: классы, нации, профессиональные и

экономические интересы. Границы между ними уже не служат объединению,

все их силы направлены на то, чтобы отделить и изолировать их друг от

друга. Ведь нас дурачат, когда говорят о человеческом содержании

льющейся потоком социальной магмы. В этих потоках отдельный индивид не

способен подняться над собой, он осажден своим alter ego, еще более

безжалостным, чем он сам, одурманенным не знающей границ

коллективистской мифологией. Они не только не ослабляют эгоизм, а

укрепляют его, делая его самодостаточным, представляя чем-то священным,

как если бы справедливое и несправедливое, увеличивая свое влияние,

могли меняться местами.

 

Таковы те общества, которые создал либерализм, опираясь на

высвобожденные им самим силы. Все остальное — это выдумки благодушных

юристов, находящихся под воздействием сил, существование которых они не

желают признавать. Им представляется, что они, опираясь на идею о

взаимообмене свободными волепроявлениями, нашли средство для объединения

этих разобщенных существ. Вот уже на протяжении ста лет мы видим, как во

Франции законодатели преследуют реальность, стремясь навязать ей свою

никчемную идею договора, который годится для чего угодно. Договор

является необходимым и достаточным, чтобы утвердить право. Необходимый,

достаточный — вот вам ваша безопасность, ваше умиротворение, ваше

согласие; теперь я со спокойным сердцем могу сказать безработному, что

он взял на себя обязанность кормить на 8 франков в день свое семейство,

ниспосланное ему счастливой судьбой, как раз в силу этого свободного

трудового договора; и японскому солдату — что он согласился размозжить

голову китайцу в силу свободного общественного договора; и заключенным

той внешне улыбчивой женевской тюрьмы, которую когда-то посетил Руссо, —

что их цепи являются самым удивительным творением их собственной

свободы. Все свободы уравновешивают друг друга, но кто взвешивал их, кто

обсуждал договор между ростовщиком и мелким торговцем, между трестом и

отдельными предпринимателями, между победителем и побежденным, между

соответствующими компаниями и мною, пользующимся железной дорогой,

телефоном, страхованием? Не мешайте делу, не путайтесь под ногами у

сильных мира сего! При таком бездушном и бесконтрольном строе свобода —

это воровство! Когда нам говорят, что организация правосудия — это

утопия, я сразу вижу торчащие

 

==42

 

из-под колпака уши, но если это говорится искренне, то как раз в этом

случае и было бы полнейшей утопией верить в то, что люди,

предоставленные самим себе, спонтанно не организуют всеобщую резню.

 

Если отвергать всякое принуждение, то надо идти до конца: зачем

подчиняться вот этому жандарму, моему вчерашнему решению, данному мной

слову, если я как волевой субъект сегодня протестую против такого рода

обязательств. Вот уже на протяжении нескольких лет мы наблюдаем такое

парадоксальное явление: профессиональные сторонники свободного договора,

сознательного соглашения, признающие относительность любого суждения,

понимающие, что все течет и все меняется, оказываются самыми неумолимыми

в провозглашении вечности однажды поставленных подписей. Договор между

двумя волевыми субъектами, принятый по сугубо формальному признаку, в

будущем может оказаться наилучшим орудием в руках тирании, борющейся

против справедливости; это внушительная, но совершенно неприемлемая

основа Для созидания истории. Мы придумали законоведов, но постараемся

помнить также и о Людовике Святом, который возвращал врагу незаконно

захваченные земли. Для того чтобы спасти Запад, нужно освободить его от

его собственных пороков. Необходимо раз и навсегда порвать с

формализмом: свобода не создает справедливость, она ей служит.

 

Значение коллективизма состоит в том, что вот уже в течение длительного

времени он ведет борьбу за восстановление утраченной универсальности.

Конт, Дюркгейм — их попытки не имели успеха, они не затронули сам

механизм. Единение искали вокруг формальных идеалов, которые школа

предлагала жизни. Более естественной была работа внутри кооперации и

ассоциации, направленная на улучшение нравов. Учитывающая дух времени и

предусматривающая конкретных людей, она еще сохраняет у Фурье, Прудона и

даже Сен-Симона стремление призвать саму личность к строительству

коллективных связей и обеспечить ей в новом обществе условия

существования. Маркс вынужден был уничтожить последние привязанности

человека, которые содействовали становлению личности, чтобы растворить

ее в социальной реальности. Личность — это тот, кто отклоняется от

общего пути, кто выпадает из огромной сплоченной массы, называемой

социальным классом, каждый член которого представляет собой подвижную

взаимозаменяемую частицу, жертвующую собой ради единого целого. Мистика

полного слияния внутри имманентного бога, столь близкая

предрасположенной к религии русской душе. Но самоотречение, если оно не

проникает до его сердца, отнюдь не возвышает человека; и речь должна

идти об универсальности, какой бы внутренней энергией она ни обладала, а

не об экономических связях, классовой принадлежности и производственных

отношениях, подменяющих собой человеческое предназначение.

 

Мы не питаем иллюзий относительно тех сил, которые ныне борются против

коммунизма. Устраните страх, пошлость, интересы денежного мешка,

классовую ненависть, разгильдяйство, должностные преступления, лишите

покоя окопавшегося в себе индивида и вы сможете определить значение

того, что стоит выше простого негодования. Именно

 

==43

 

потому, что мы стремимся к истинному пониманию, потому, что мы хотим

стать центром оппозиции, не только не имеющей ничего общего с защитой

поставленных под угрозу эгоистических интересов, но и готовой открыто

выступить против них, мы ожидаем мощного ответного удара. Мы прекрасно

понимаем, на что посягаем, — наша деятельность будет направлена как

против тех, кто в незначительной степени поражен этим недугом, так и

против тех, кем он полностью овладел. Но если мы хотим, чтобы

восторжествовала человечность, если мы хотим одержать победу над

бесчеловечностью, нам надо пробиться в те сферы, которые лежат по ту

сторону всякого эгоистического интереса.

 

Если для защиты и спасения личности требуется сопротивление, то мы

встанем под знамена такого сопротивления. Но сражаясь во имя личности,

мы отказываемся сражаться ради той алчной, агрессивной реальности,

которая выступает от ее имени. Личность — это не какие-то внутренние

притязания, не жажда чего-то неопределенного, не смутное желание

самоутверждения. Это — стиль, противостоящий различным влияниям и вместе

с тем широко открытый им, это — способность человека быть чутким и

гостеприимным. Это — потребность человеческой психики в творчестве и

господстве, которая может осуществиться только внутри человеческого

сообщества, где всякое творчество вовлекает в свою орбиту всех, а

господство является одновременно служением всем. Это — свобода и

инициатива, это — начинания, первые шаги к миру, обещание дружбы,

самопожертвование. Обрести себя можно, только потеряв себя, обладать

можно только тем, что любишь. Но пойдем дальше, до той истины, которая

дает нам спасение: обладать можно только тем, что отдаешь. Ни чрезмерные

притязания, ни устранение от мира: нам одинаково чужды точки зрения и

Востока и Запада. Мы выбираем движение, в котором объединяются усвоение

и самоотдача.

 

Восстановить эту двойственную структуру, очистить сосредоточившуюся в

себе личность от греха собственничества, открыть перед ней путь, ведущий

к торжеству самопожертвования и воскрешению универсальности, — такова, в

общих чертах, потребность нашего времени, такова задача философии и

человечества завтрашнего дня. Было бы утопичным ожидать, что спонтанное

развитие нравственности приведет к решению этой задачи: вот почему мы

хотим создать сеть направляющих органов. Но не менее утопичным было бы

стремление решить эту задачу путем искусственного соединения людей под

бдительным надзором технократов или одного класса, присвоившего себе

такое право; в каком-либо начинании дух не является животворной силой,

он разъедает его, как болезнь.

 

В последнее время мы замечаем, как почти повсеместно растет стремление

вновь говорить о внутренней жизни конкретного человека. Но какими же

узкими оказываются ее перспективы! Люди объединяются с помощью смутного

чувства того, что они должны чего-то достичь; что тело человека стало не

только бременем для его души, как это показал Бергсон, но и что, вместо

того чтобы изменить свои формы в соответствии с новыми потребностями

духа, оно стало болезненно увеличивать-

 

==44

 

ся, словно раковая опухоль; что на полпути между человеком внутренним и

человеком социальным для каждого из нас уготована сбитая с толку

искусственная душа, сотканная из абстракций, не имеющих никакого

отношения к тому, что мы любим. Искусственный человек',

индивидуалистический человек, лишенный внутреннего содержания, носитель

столь же бессодержательной свободы. Искусственный человек, гражданин без

власти, который вместе с властями избирает также и людей, которые будут

торговать властью. Искусственный человек, homo oeconomicus капитализма,

рука и челюсть, каким изобразил его Пикассо. Искусственный человек,

человек, принадлежащий к определенному классу, то есть обладающий

определенным набором привычек и условностей, использующий известные

выражения, продиктованные невежеством и презрением. Но эти искусственные

создания живут, угнетают окружающих и, подчиняясь инерции, ищут удобных

путей. Смысл их существования мы сумеем понять лишь тогда, когда по ту

сторону их игрищ отыщем всеобщее и естественное предназначение человека.

 

Итак, мы возвращаемся к центральному пункту: конкретный человек — это

человек, отдающий себя. А поскольку великодушие существует лишь в духе,

пронизывающем мир и людей, конкретный человек — это человек созерцающий

и трудящийся.

 

Человек создан прежде всего для того, чтобы найти истину мира, а не для

того, чтобы благодаря своим способностям покорить материю или, опираясь

на нее, обеспечить себе комфорт. За потребностью и рвением в труде

всегда стоит жажда созерцания. Труд, это вторжение в мир материи, не

имеет своим предназначением одухотворение материи: у человека есть

первейшее призвание, труд же — его случайная форма. В труде всегда есть

доля принуждения, потому что он является борьбой против сопротивлений,

против несовершенно устроенного мира; и тем не менее труд должен быть

свободной и радостной деятельностью в самом высоком смысле этого слова,

потому что он является проводником духа в мир, его плодотворящей силой.

Впрочем, расширяющееся созерцание человека также является разновидностью

материального труда, без которого оно превращается в простое

приспособление. Созерцание сообщает любому труду новое достоинство.

Поскольку труд является законом духовной и материальной деятельности, то

воздействие на природу не может пониматься, как это было у Декарта, в

качестве материальной тирании: труд — это одновременно и дружеское

общение и нравственное завоевание.

 

Самоуглубление человека, нахождение им принципов, делающих нас людьми,

достигаются им самостоятельно благодаря объединению созерцания и труда.

Порочно и бесчеловечно то общество, которое одним отказывает в досуге,

необходимом для внутренней жизни, а других ожесточает в неприязни к

ремеслу.

 

Однако поскольку люди, несмотря на все, остаются людьми, они всегда

находят свой путь в этой противоречивой истории. При всем ее

 

' Мы предпочитаем говорить "искусственный" вместо "абстрактный". Со

вторым термином, как будет видно в дальнейшем, связаны самые нелепые

недоразумения.

 

==45

 

многообразии, несмотря на наше отношение к ней, она остается тем водным

пространством, в котором отражается весь мир. Ученые, поделившие между

собой зоны исследования, познают их отраженными в этом мерцающем

зеркале. Вот почему мы с такой деликатностью относимся к их частной

жизни: мы видим в ней живое выражение наших самых добрых устремлений.

 

Но и они должны научиться видеть их. Казалось, нам стоило бы испытывать

двойной страх — и потому, что мы все различны (это грозит нам

одиночеством), и потому, что мы ищем общности (это является причиной

нашего беспокойства). Из лености или по легкомыслию, чтобы не быть

связанными ни тем ни другим, мы стремимся забыться, беря на себя те или

иные роли, копируя уже готовые образцы, передаваемые от поколения к

поколению или созданные в соответствии с быстрорастущей модой.

Творчество может пробить брешь в однообразном следовании событий.

Самоуглубление может до такой степени расстроить жизнь, что восстановить

ее удастся только с помощью крайних мер. Нам нужно прежде всего

научиться избегать очевидных пошлостей, общепринятых способов

чувствования и мышления, на которые нас обрекает школярская наука,

легковесных штампов, наводняющих общественное мнение, газеты,

коммерческое кино. Мне необходимо бороться против всей собственной

жизни, ибо я постоянно порождаю банальности: как только я прикасаюсь к

какому-нибудь образу или идее, в них что-то сразу же увядает, начинает

клониться вниз, и чем дольше мое воздействие, тем стремительнее их

падение.

 

Так что же, именно о таком завоевании Я идет речь? О гибели всех вещей,

становящихся моей собственностью, об анонимном характере всех моих

приобретений? — Нет, это всего лишь темная ночь, через которую надо

пройти, чтобы достичь новых глубин. Нам не преодолеть легкомыслия,

полагаясь на собственные душевные силы, нам не избавить мир от серости,

даже если мы найдем в нем что-то исключительное. Ничто не избегает

постепенного разложения; с помощью нашего жалкого воображения мы сумеем

добиться чего-либо, только идя окольным, непривычным путем. Необходимо

изменить сам смысл наших отношений с универсумом, направив животворный

луч света на наши богатства, который высветит только один их аспект,

говорящий о том, что они предназначены для дароподношения. Безразличие —

это самый обычный путь к окостенению: мы сумеем избавиться от

безразличия только тогда, когда заставим себя выйти за собственные

пределы. Коллективная жизнь при условии ее достаточно глубокого

укоренения не является для души казармой, как это нередко пытаются

представить. Мы уже говорили, что люди владеют только тем, что отдают.

Нам удалось превратить эту собственно человеческую истину в метафизику

личности, она в то же время является подлинной метафизикой

коллективизма, к которому устремляется наша эпоха; и мы должны всеми

силами помогать ему, очищая от всего наносного и направляя по собственно

человеческому пути; только тогда нам станет ясно, что любовь

разнообразит то, что объединяет, и что только благодаря ей мир

приобретает многокрасочность.

 

Любовь успокаивает, коллектив приводит в волнение. Это происходит тогда,

когда игнорируются требования любви и искажаются

 

==46

 

тиве надо учиться, потому что в противном случае, если мы не ил иним

окопавшегося в нас индивида, мы погибнем; потому что к этому настойчиво

направляет нас сам мир, и в еще большей мере потому, что существует

любовь — этот вечный закон, который на протяжении многих веков

постепенно утрачивал свое значение. Надо будет всесторонним образом

подорвать застарелое зло.

 

Научимся понимать другого человека. Мы вовсе не против привязанности:

среда, в которой царит любовь, воздействуя на наш внутренний мир,

задавая ему определенную тональность, укрепляет в нас чувство

привязанности; и даже если мы пребываем в одиночестве, она удовлетворяет

нашу потребность соучастия и сопричастности. Однако всякая привязанность

стремится обособиться, всякий союз — вылиться в эгоизм. Как бы широка ни

была наша душа, всегда существуют такие люди, которым не нашлось места в

ней. Необходимо что-то отбросить, поставить себя на первое место — да,

это так. Но надо также отказаться от леностного прозябания, выйти из

своей скорлупы, вылезти из уютного кресла, нарушить привычный ход вещей.

Тогда и наши самые интимные отношения, очищенные от эгоизма, станут

более прочными, более определенными, а сами мы окажемся способными

откликаться всем людям, с которыми столкнемся, выйдя за пределы своих

границ.

 

Любви достойно все то, что молодо, что набирает силу. Речь идет не

просто о динамизме, ставшем расхожей идеей у словоохотливых философов, —

речь идет о болезненном опыте. Каждый день мы наблюдаем, как люди,

которые совместно защищают дух, путают вечное и набившее оскомину

обыденное, как они, словно старики, злобно и дьявольски агрессивно

ненавидят все то, что только появляется и несет в себе ростки будущего.

Дело в том, что молодость, как и все непривычное нам, вырывает нас из

тепличных условий и привычных мест. Ее добродетель состоит не в том, что

она способна изменить мир: изменение может быть и отступлением назад, а

новое — оно всегда новое. Ее добродетель состоит как раз в том, что она

является молодостью, то есть той самой внутренней чистотой,

благородством, свежестью и избыточностью, которые наиболее свойственны

вещам, только что появившимся на свет. Мы должны быть молодыми и

устремленными вперед не потому, что бытие — это движение, а потому, что

инертность материального все превращает в мумию и существует только одно

средство оставаться чистым, милосердным, свежим и плодотворным —

возрождаться все вновь и вновь. Парадокс мира состоит в следующем:

самоотречение укрепляет личность, а постоянное обновление спасает вечные

богатства. Одно направление, один контур — да, это так, но внутри —

путешествие, не знающее границ.

 

Наконец, необходимо культивировать бедность духа, способную возвратить

ему тягу к универсальности; она подобна материальной бедности, которая в

мире денег носит чрезвычайный характер, учит любви к людям. Откажемся от

чрезмерных потребностей, как тех, которые исходят от укрывшихся в нас

индивидов, так и тех, которые связаны с религиозными и национальными

предрассудками. Возлюбим изобилие, идущее от целостности, а не от

отдельных частностей. Избавимся

 

==47

 

от всех тех побрякушек, которые можно нацепить на себя и добиться

уважения окружающих; благодаря всепобеждающей бедности и не знающей

границ любви мы вновь вернем неповторимое своеобразие каждой вещи и

каждой личности. Без этого наша любовь к ним будет всего лишь простым

обожанием. И чем больше мы будем работать над их укреплением, тем в

большей степени они будут всеобъемлющими и индивидуальными.

Интеллектуальная деятельность, выводящая нас за пределы унифицированной

реальности, является наилучшей дорогой, ведущей в царство любви.

 

Мы должны воспользоваться всеми этими средствами, чтобы у личности

выработалась новая привычка — привычка рассматривать все человеческие

проблемы с точки зрения блага сообщества, а не с точки зрения

индивидуального каприза. Сообщество — это, конечно, не все, но

обособленная человеческая личность — это ничто. Коммунизм является

философией, говорящей от третьего лица, философией безличного. Но

существует две философии, говорящие от первого лица, два способа мыслить

и обосновывать само это первое лицо: мы выступаем против философии Я, за

философию Мы.

 

9) Духовный реализм

 

Присмотревшись внимательнее, мы поймем, что не только люди подобны нам.

Наряду с миром людей и миром материи существует третья, еще более

интимная социальная связь, та, что делает нас преданными духовной

реальности. Эта связь является господствующей только потому, что цель ее

— управление нами, нашим сообществом, и достигается она в результате

длительной внутренней работы. Кроме того, она является ожиданием и

согласием.

 

Но существует ли отклик на такое ожидание и имеет ли эта внутренняя

работа какой-либо выход вовне?

 

Длительная идеалистическая традиция трактует дух как бесконечную

способность создавать реальность и тем самым создавать себя. (Несмотря

на предоставляемую ему широту действия, дух понимается как замкнутость.)

С точки зрения этой традиции, когда мы говорим об объективной

реальности, мы тешим себя иллюзией: мы выносим в будущее наше познание и

воображаем его полностью осуществившимся в неподвижном мире, похожем на

мир нашего нынешнего сознания, но превращенного в идеал, или в Бога. Это

своего рода магический ритуал, с помощью которого мы надеемся

застраховать себя от небытия, отвратить от непознаваемого и уберечь от

беспокойства, компенсация за те трудности, которые порождает вечно

куда-то стремящееся беспокойное мышление. Следовательно, то, что мы

называем объектом, не является реальностью, которая манит нас и

обогащает, эта реальность создается нашим страхом, нашим стремлением к

комфорту, нашим самодовольством, и она в конечном счете встает

препятствием перед жизнью духа — свободной и полной приключений. Мысль

оказывается

 

==48

 

сама себе объектом, она ни с чем не сталкивается, замыкается в

собственных временных пределах, словом — является чистой имманентностью.

Следовательно, нет истины, как нет и выбора: духу, чтобы быть в согласии

с самим собой, достаточно функционировать в соответствии с некоторыми

устоявшимися, хотя и гибкими правилами. Перед ним открыты три пути:

самоанализ, и в этом случае описательная психология заменяет собой

необходимость вынесения суждения; утилитарные поиски, которые из-за

неспособности соприкоснуться с реальностью самих существ требуют от них

лишь некоторых услуг; а для более требовательных умов — своего рода

метафизика интеллектуального приключения, в которой философия обретает

наконец свое величие, но тут же приходит в упадок или ставит себя на

службу сторонним силам из-за безнадежности, которой сама питается.

 

Все тот же эгоизм, но облаченный в новые одеяния; эгоизм этот, конечно,

менее заметен, поскольку речь идет не о разделении телесных существ, а о

более или менее целостных реалиях. Однако уже интеллектуальный опыт

обнаруживает здесь противоборство, таинство и присутствие. Идеализм

сумел подметить их значение, назвав их нашим творением. Как мы привыкли

все закрывать на запор! Когда разуму не удается увидеть что-либо иное,

кроме себя самого, то возникает вопрос, не имеем ли мы в данном случае

дело с ошибкой более общего характера. Вероятно, причину неспособности

разума выходить за собственные пределы следует видеть в абсолютном

игнорировании присутствия и любви, свойственных миру людей.

 

Спасение приходит сверху. Необходимо сделать так, чтобы человек был

открыт духу за пределами себя самого — это, по сравнению с

морализированием, более правильный путь. Только в этом случае начинает

вырисовываться возможность влияния на человека, которое полностью

завладело бы им. Нашему миру, страдающему не столько от недостатка

разумности, сколько от обилия ничего не значащих и ничего не выражающих

слов, потребуется еще ко многому привыкать. Людей придется переучивать

постепенно, шаг за шагом, чтобы они пошли по надежному пути. Обозначим

некоторые этапы этой перестройки.

 

Поначалу дух обнаруживает себя как противодействие, как враждебность

(нечто подобное иногда происходит с человеческой дружбой): непонимание,

растущее как снежный ком, внезапные столкновения, невыясненные

отношения, тайная неприязнь. Но это (нечто наносное) идеалистические

предрассудки, согласно которым мы живем заточенными в крепость и

способны воспринимать окружающий мир только как столкновение. Встреча —

это нечто большее, чем столкновение. Восприятие никогда не является

делом одного человека: воспринимать — значит познавать вдвоем. Пойдем

дальше. Встреча — это не точечный контакт: если бы это было так,

идеализм все еще сохранял бы свое значение и с полным основанием считал

встречи всего лишь удвоением Я, и, как говорит один из его сторонников,

больше других обладающий чувством юмора, г. Брюнсвик, он мог бы видеть в

ней столкновение меня с самим собой. Всякая встреча — встреча глубинная,

она касается существования. Встреча — это восприятие того, что я называю

реальным присутствием существа или существ, это тайна из тайн жизни, это

сам гуманизм, и судьба человечества всецело зависит от нее.

 

==49

 

И это самое драгоценное, что есть в нашем духовном достоянии, эмпиризм

сводит к ощущению контакта, то есть к самому грубому, почти животному

ощущению. Для него встреча — это нечто поверхностное, третьестепенное,

глухое ко всему тому, что выходит за его рамки. Какая бездуховность!

Поэтому-то и следует переучивать людей, вернув слову "духовность" все

его космическое значение, все его целомудрие. Ведь даже в чисто

физическом ощущении присутствует коренное различие между точечным

контактом и смыслом, какой содержит в себе материя, о чем мы говорили

выше. Контакт не может быть предметом искусства, даже те виды искусства,

которые наиболее всего преуспели в его описании, все равно порождены

движением и формой, а непосредственный контакт, ограниченное осязание

всегда останутся чуждыми движению и форме.

 

Итак, поговорим о духовном начале. Для нас материализм характеризуется

разъединением, а дух — объединением. Между тем каков бы ни был его

объект — материя, человеческая дружба, духовная реальность, — дух может

соединять только на расстоянии. Сразу же откажемся от услуг

ограниченного воображения, которое, если речь идет о расстоянии,

навязывает сугубо пространственный образ. Чисто материальное расстояние,

которое никем не воспринималось бы и было бы заполнено творящим или

созерцающим духом, не имеет никакого отношения к расстоянию между двумя

существами, это — болезнь, небытие, просочившееся в бытие. Этот

разрушенный, опустошенный, обескровленный, лишенный собственного

присутствия мир непознаваем, как непознаваемы его части, которые ощущают

себя, если только сталкиваются друг с другом; подвижная пустота, внутри

которой каждое существо — всего лишь место, где происходит эта сутолока.

Духовный мир — нечто совсем иное: это пересекающиеся друг с другом

направления, существа, которые общаются друг с другом и между которыми

нередко устанавливаются отношения любви и света. Образ непосредственного

контакта — это всего лишь образ расстояния, сведенного к минимуму, и он

не может дать мне какое-либо представление о том нематериальном

отношении, которое для меня остается чудом: я как бы воспаряю над линией

контакта и становлюсь способным воспринимать реальное присутствие.

Материальный контакт не только не соединяет, он не производит даже

встречи. Следовательно, единение осуществляется только на расстоянии, а

подлинным расстоянием может быть лишь духовное расстояние.

 

Это духовное расстояние между существами, пронизанное духовным светом,

внутри которого любые вещи взаимно обмениваются друг с другом, используя

различные средства, является гарантом одиночества, когда каждый, подобно

тянущемуся вверх ростку, направлен вертикально вверх, и единения,

которое, не смешивая, соединяет всех сторонников духа в единое

универсальное тело. Быть может, духовное расстояние и является

главнейшим для понимания мира, и в нем мы можем легко отыскать то, что

уже было получено в проделанных анализах: как раз тогда, когда эти

расстояния теряют свою напряженность, дух уже не может воздействовать на

них и материя приводит в беспорядок этот ослабевший мир; именно

благодаря этим расстояниям реальность лич-

 

==50

 

ностей сохраняется в реальности универсального сообщества. В этой

метафизике сходятся и политика и мораль.

 

Итак, мы видим всю убогость идеализма. Его самомнение столь же

безосновательно, что и смирение эмпиризма. Что может быть чудеснее того

приключения, которым оказывается эта неисчерпаемая реальность духа,

живущая в сердцах людей и парящая над их головами, которой мы достигаем

только посредством символов, слов, прикосновений, в минуты смирения и

внезапных потрясений? Люди не верят в него, их сердца и головы не

обладают достаточной широтой, чтобы верить в возможность присутствия на

расстоянии, к которому нельзя прикоснуться. Вот человеческая истина, а

не доказательства, полученные только что или продиктованные Кантом.

Эмпиризм требует, чтобы познание осуществлялось посредством чувственного

контакта. Идеализм, осознающий иллюзорность этого контакта, который не

устраняет расстояния, идет до конца в своих требованиях и

удовлетворяется лишь тогда, когда заставляет человека воспринимать мир

изнутри: вот такое вот приключение, которое полностью в нашей власти!

Все исчезает. Моя жизнь, мое действие, моя мысль, моя спонтанность

никогда не создают присутствия. Но и я не могу наличествовать самому

себе, если не отдаю себя миру, вот в чем вся драма. Мы обладаем только

тем, что отдаем: теперь же, когда мы уже не только затрагиваем движение

сердец, но и постигаем движение духа, ведущего спор с бытием, необходимо

добавить: мы обладаем лишь тем, чему отдаем себя, мы достигаем

обладания, лишь отдавая себя. Вспомним о свидетельстве Ривьера, суровом,

как медицинское заключение: при попытке постичь поток своей внутренней

жизни, взятой обособленно, не доверяя самому себе, он испытывает

горькое, галлюцинирующее ощущение небытия. Патология мыслительной

деятельности могла бы многое сказать по поводу этих нормальных форм

борьбы: чувство небытия, которое сопровождает всякую замкнувшуюся в себе

жизнь, является не чем иным, как осознанием собственной изолированности,

собственной духовной несостоятельности.

 

У духовности, разумеется, есть свои уровни. Их можно было определить,

исходя из интенсивности и качества восприятия реальных присутствий.

Восприятие, присущее разуму, является наивысшей формой таких восприятий

и требует самой чистой любви. Однако здесь мы будем говорить не о

восприятии, а о том длительном обучении, через которое должно пройти

большинство людей и которое будет успешным лишь при условии, если они

подчинятся дисциплине разума и дисциплине милосердия, чтобы, исходя из

здравого смысла, без которого нам не обойтись, дойти до первичных

проявлений духа.

 

На самый низкий уровень, хотя уже здесь мы оказываемся в весьма высокой

сфере человеческих отношений, надо поставить чувство тайны, которое я

назову чувством глубины или чувством основ вещей. Это нечто вроде

смутного инстинкта духовности, свидетельствующего о ее наличии, но разум

еще не определил ее очертания. Здесь следует опасаться фальсификаций.

Речь идет совсем не о той неопределенной романтической любви к

таинственному началу, которая ведет ко всякого рода

 

==51

 

оккультным наукам, философии и поэзии. Такая любовь — это порочный,

примитивный инстинкт самодовольства, слагающийся из стремления

отделиться от общего, радикальной умственной несостоятельности и ужаса

перед замкнутым пространством. Это нечто вроде ожидания чуда,

свойственного ребенку. Ни грана духовности нет и в удивлении, вызванном

сложными механизмами: они представляют собой скорее упрощение, если

сравнивать их со сложностями жизни или идей. Чувство таинства — это

отнюдь не любовь к тайне, не жажда откровения, не стремление достичь

внутреннего отношения с вещами. Тайна столь же обычна и универсальна,

как и поэзия: каждый луч света, каждый жест имеет свою тайну. Тайна —

это простота, та простота, что свойственна ребенку в коротеньких

штанишках — самый впечатляющий вид величия. Это не заскорузлое

невежество, не страх перед дальней дорогой, это — глубина универсума.

 

Обладать чувством тайны — значит понимать, что любая приостановка как в

познании, так и в деятельности идет от материи (лучше сказать, и есть

материя, которая, с одной стороны, определяется застойностью, а с другой

— разделением, причем оба эти момента взаимосвязаны). Если я достигаю

ясной цели, это не значит, что я объясняю вещи в их бытии, в их

духовности. Это значит, что я овладеваю вещами как материальными

реальностями или обретаю силы для нового скачка вперед. Однако вместе с

тем следует сохранить идею ясности: она оказывается полезной в борьбе

против всякого рода заблуждений и ложного мистицизма, а кроме того, для

теоретиков и практиков. Не будем забывать о том, что она в большинстве

случаев является поверхностной идеей. Но от нее и не требуется, чтобы

она была глубинной, — она может существовать на самых различных уровнях:

ее ясность всегда оказывается упрощением, она всего лишь веха в движении

познания, Ограничить мысль не значит исчерпать ее: многие защитники

духовности попадают в эту ловушку. Объяснение сложного через простое

почти всегда является объяснением, опирающимся на воображение,

объяснением механическим, исходящим из отдельных искусственно созданных

деталей. Духовное объяснение является, напротив, объяснением простого

через сложное, объяснением простого внутри сложного, то есть

объяснением, опирающимся на самое что ни на есть неясное, таинственное,

труднодоступное. Однако объяснение, удовлетворяя наш дух, вновь приводит

его в состояние неудовлетворенности. Дистанцированность, являющаяся

законом духовного мира, даже в процессе познания превращается в

нравственный мир, в котором правилом становится действование и

совершенствование субъекта, необходимое для того, чтобы как можно ближе

подойти к объекту, зовущему его все вперед. Дистанцированность является

осуждением духовного застоя. Именно об этом следует напомнить

позитивизму.

 

Значение тайны заключается не в ее непроницаемости, как нередко

полагают, выступая за или против нее, а в том, что она является смутным

указанием на существование реальности более богатой по содержанию, чем

самые что ни на есть очевидные истины. Ее достоин-

 

==52

 

ство — это присущая ей позитивность, присутствие, о котором она

возвещает. Она не обладает достаточной определенностью, и в этом ее

опасность. Предпочтем поэтому более точно говорить о бытии.

 

Мы чувствуем, что что-то происходит — это действует тайна. По ту сторону

человеческого общества происходят события, которые насквозь пронизывают

наши первоначальные впечатления перед лицом бытия. Иногда в течение

длительного времени они проскальзывают, не привлекая нашего внимания,

монотонной вереницей, как в смутном сновидении. Но случается, что самые

незначительные дни заполняются светом и без видимой причины оказываются

для нас днями радости. Несколько таких дней становятся главными в нашей

судьбе; но об их исключительном значении мы узнаем уже после того, как

они ушли. Есть и такие, которые бросаются в обход, а затем кружат вокруг

нас, как назойливые мухи, встают перед нами, как непреодолимые

препятствия, словно холодные ангелы спускаются на землю вместе с громом

и молнией и исчезают, оставляя после себя безмолвные руины.

 

Кто из людей ощущает это смятение универсума? Их интересует только

собственное кружение в мире себе подобных. Они видят в универсуме только

призраков, которых сами вызывают к жизни и которые, как представляется,

связаны с их собственной природой лишь потому, что являются ее

порождением. Но эти призраки существуют и это самое главное, это и есть

подлинное событие, нечто необычное, встающее на их пути. Для этих людей

буквально не происходит ничего. Их считают спокойными, потому что ничто

не волнует их, бесстрастными, потому что их чувствительность притуплена,

равнодушными, потому что они не способны посвятить себя чему бы то ни

было. Чего здесь больше: отсутствия любознательности или непреклонности,

безразличия или предрассудков? Есть и другие, которые цепляются ко

всему, но ничто глубоко не трогает их; это как раз те самые люди,

которые впадают в замешательство, как только подлинное событие

вторгается в их жизнь, и, подобно свихнувшимся старым девам, бегут по

дороге, громко крича о своем замешательстве. Существуют и такие, которые

с выгодой для себя трактуют события: они придают слишком большое

значение некоторым незначительным достижениям, чтобы не расходовать свои

силы ни на что другое, или же, разочаровавшись в чем-то, они считают

себя отвергнутыми всеми и избегают деятельности, видя в ней источник

опасности. Существуют и еще более трусливые: преувеличивая значение

происходящего, они теряются, стараются избежать его, подобно тому как

быстро и надежно мы уворачиваемся от камня, летящего в нашу сторону;

каждое событие буквально подавляет их, предрасполагает к угрызениям

совести или заставляет прямо испытывать их. Наконец, сюда следует

причислить и неумелых. В том, что касается событий, мы все одинаковы:

одному из них, самому неприметному, мы, по причине впечатлительности,

приписываем особое значение и опасность, в другом же, которое могло

указать нам путь к будущему, мы не видим всей его масштабности: мы

слишком поздно сжимаем пальцы, чтобы схватить его. Мы со своими большими

и неловкими телами проходим мимо этих чувствительных существ.

 

==53

 

Между тем событие, если я способен воспринять его, как раз и является

откровением, проливающим свет на все неизведанное, на природу и людей, а

в некоторых случаях и на что-то еще более значительное. В событии

отражается встреча Универсума с моим универсумом: оно указывает на все

то, что внутри меня сопротивляется миру, уведомляет о том, что есть во

мне жестокого и эгоистического, иногда оно доходит до того, что

заставляет меня произносить странные фразы. Оно, собственно, и является

тем, чем я не обладаю, что я не создаю; это — катастрофа, полный провал.

 

Необходимо было бы также сказать о чувстве взаимообмена, или о событии

взаимности. Это событие внезапно пронизывает нас, увлекает за собой,

преобразуя нас и заставляя пойти туда, куда мы не были способны идти при

выборе собственного пути. И здесь опять откровение Универсума говорит о

дароприношении.

 

Таковы преобразования, которым должно подвергнуться сердце человека; это

— сердце его сердца, оно расположено глубже, чем чувство, там, где

пребывает любовь; оно готовит человека к восприятию истин, которые

откроет ему его разум, к льющемуся на него потоку света. Философия

конкретного? Там будет видно. Если это то конкретное, с которым все

имеют дело, которое с помощью идей и вещей дает непосредственные

ощущения без риска, без завоевания, без расстояния, которое достойно

только опустошающего эгоистического обладания, то мы видим в нем только

грубую похлебку и отвергаем его. Для нас конкретное — это наличное

существование на расстоянии протянутой руки, это взгляд, молчание,

целомудрие, присутствие в общем со мной универсуме, присутствие,

отделенное от меня и вместе с тем связанное со мною, присутствие, к

которому я отношусь с радушием; самое конкретное бытие, самую волнующую

жизнь можно обрести, если всеми силами души стремиться к

самопожертвованию, а не к варварскому обладанию.

 

С тех пор как в современном мире индивидуалистические и идеалистические

взгляды были навязаны еще не достигшей зрелости духовности, внешняя

реальность стала рассматриваться как синоним грубого материального

насилия. Этот суровый судебный приговор нуждается в пересмотре. Мы уже

видели, что в материи нет реального дистанцирования и ей чужд принцип

единения. Единственное расстояние, которое можно мыслить, — это духовное

расстояние, оно и является объединяющим, когда на это согласна наша

свобода. И если выдуманная внешняя реальность, этот идол воображения,

ненавистна духовной жизни, то реальное взаимодействие существ между

собой и с познаваемыми ими объектами является первичным духовным

требованием, реальностью, которая обеспечивает их взаимоотношения и

самопожертвование друг другу.

 

Но это еще не все. Взаимообмен, который существует в Универсуме, никогда

не является равным. Нам известно восходящее движение, которое

свойственно присутствию и которое, распространяясь вширь, увлекает нас;

мы знаем о нем, потому что требуем искренности ото всех присутствий, с

которыми мы сталкиваемся, потому что чувствуем интенсивность некоторых

из них благодаря внутреннему движению, которое

 

==54

 

они пробуждают в нас, потому что они оказывают сопротивление нашему

разуму, потому что они взывают к нам и нашей жизни. Для наших новых

приматов общим является то, что они предрасположены к духовной лености,

которая вроде бы достигается возвратом к инстинкту; будто человек

наделен самодостаточной природой, и вследствие этого приобретенный опыт

является чем-то искусственным. Но перед лицом духа сам инстинкт

принимает вид чего-то законченного, какого-то чуждого основания, которое

может получить права гражданства только благодаря новому употреблению и

переплавке, в которую его вовлекает дух.

 

Таким образом, преобразование человека осуществляется по ту сторону

самого человека. Мы сумеем обрести смысл человека только тогда, когда

вновь постигнем смысл Универсума. Давайте подумаем, что представляет

собою этот универсализм. Никаких глупостей в стиле Лейбница, оставшегося

глухим к стенаниям Универсума. Универсум разбит на отдельные фрагменты,

он лишен гармонии: так что же, и нам отказаться от целостности и

гармонии? Оскорбления, возмущения, ненависть, переходящая в любовь,

которые встречаются там, где царствует любовь, оказываются для вас более

близкими по духу, чем гармоничные души, которых не трогают горести мира.

Универсум — это наша далекая звезда. Мы его почти совсем не знаем, мы

только начинаем его познавать и добились здесь некоторых результатов;

для нас этот опыт не может быть ничем иным, кроме усилия, идущего из

человеческих глубин. Не будем полагаться на то, что сумеем достичь его

благодаря какому-нибудь насильственному воздействию: капитализму,

латинизму, советизму, той или иной форме цивилизации. Универсум — это

одновременно и централизованный иерархический организм, и всеобщее

согласие составляющих его частей. Запад защищает структуру, Восток —

сопричастность. Надо соединить и то и другое, не путая метафизические

категории с категориями политическими. Метафизические понятия организма

и иерархии нисколько не связаны с такими политическими реалиями, как

классы и угнетение. Классы возникли по причине неупорядоченной свободы,

они исчезнут, когда с достаточной силой утвердится иерархия людей и

ценностей, основанная на конкретных функциях и преданности людей друг

другу при условии их свободного развития в соответствии с собственными

призваниями. Дух, внутри которого любая вещь свободна и в то же время

прочна, обеспечивает слитность Универсума, потому что его принцип не

заключается ни в иерархическом подчинении, ни во внешней силе; принцип

этот — сам порыв, увлекающий всех людей и развивающий чувство братства,

пришедшее к ним сверху.

 

Незаметно мы придали духу облик Личности. После того как мы вступаем с

ней в живую сопричастность, мы уже не можем говорить о ней сугубо

умозрительно. Наш разум вышел за наши пределы, чтобы в телесной полноте

бытия черпать пищу, которой он питает наш дух. Вся наша человечность,

сопровождающая его с помощью любви, приходит в движение, ощутив

многомерное присутствие этой духовной реальности. Теперь уже дух не

может предать нас, не может оставить нас. Наша духовная жизнь не имеет

никакой другой цели, кроме самого мира

 

==55

 

и духа. Мы уже не можем считать мир некой круговертью эгоизма перед

лицом объекта. Мы разобрали шаг за шагом все грехи материализма: мыслить

и не жить в соответствии с мышлением, не идти туда, куда оно зовет, было

бы чистым кощунством. Действовать совместно с другими людьми — это для

нас уже перестает быть чем-то случайным, неким призванием, которое ищет

для себя оправдания со стороны влиятельных людей, а становится полнотой

нашей мысли и завершением нашей любви. Надо полностью посвятить себя

этому. Мы выбрали свой путь, и не отступим назад: это не

самонадеянность, поскольку при каждом сделанном шаге будут очевидными

как наши слабости, так и наши достижения.

 

Октябрь 1932 г.

 

2. Персоналистская революция

 

Когда мы говорим, что в основе нашего социально-человеческого строя

должна находиться личность, одни подозревают, будто мы стыдливо защищаем

старый дряхлеющий капитализм, другие — что мы ставим на место

капитализма культ фашистского сверхчеловека, третьи — что мы просто

используем красивые слова, чтобы препятствовать пробуждению чувства

общности, те слова, с помощью которых капитализм оправдывает

независимость, ничегонеделание и всякого рода психологические выверты

некоторых им самим созданных "счастливчиков". Персонализм действительно

может говорить и говорит обо всем этом. Но тут необходимо внести

ясность.

 

Когда мы утверждаем, что личность является в некотором роде абсолютным

началом, это еще не значит, что она и есть Абсолют; еще в меньшей

степени мы провозглашаем абсолютность юридического индивида, как это

делается в Декларации прав человека*. Сообщество, понимаемое как

интеграция личностей в единое целое при сохранении призвания каждой из

них, является для нас, как это будет показано ниже, реальностью, то есть

ценностью, приблизительно столь же основополагающей, что и личность.

 

И мы знаем, что ныне сообщество уже стало не менее известным и не менее

подверженным опасности, чем личность. Если говорить кратко, то наша

мысль состоит в следующем: 1. Личность никогда не может служить в

качестве средства ни коллектива, ни другой личности.

 

2. Не существует безличного духа, безличного события, безличной ценности

или безличной судьбы. Безличное — это материя, а любое сообщество

является личностью личностей, в противном случае — это всего лишь число

или сила, то есть материя'. Духовное равно личностному.

 

' Вероятно, СССР также начинает отдавать себе отчет в том, что нельзя

безнаказанно попирать этот закон сообществ. Таким же образом христианин

полагает, что всякое сообщество, вплоть до всеобъемлющего человеческого

сообщества, включается в мистическое Тело воплощенной божественной

Личности.

 

==56

 

3. Следовательно, не считая исключительных обстоятельств, когда зло

можно обуздать только силой, всякий строй, который фактически или в

правовом порядке рассматривает личности в качестве взаимозаменяемых

объектов, насильно объединяет их или принуждает действовать вопреки

призванию человека, своеобразному для каждого из них, или же навязывает

такое призвание извне посредством тирании или возведенного в закон

морализирования, этого источника конформизма и лицемерия, всякий

подобный строй подлежит осуждению.

 

4. Общество, то есть законный социально-юридический и экономический

строй, не имеет своей задачей подчинить себе личность или взять на себя

ответственность за развитие и осуществление ее призвания; его

предназначение — обеспечить личностям прежде всего самостоятельность,

защищенность, условия для свободного самопроявления и досуга, что

позволит им понять это призвание при. полной духовной свободе; помочь им

без всякого принуждения, с помощью воспитания, избавиться от всякого

рода конформизма и ошибочных ориентации; с помощью налаженного

социально-экономического организма дать им материальные средства,

которые, собственно, необходимы для развития этого призвания (за

исключением особых случаев героических призваний). Необходимо уточнить,

что эта помощь должна оказываться всем без исключения, что она должна

быть ненавязчивой (мы оставляем в стороне тот ее аспект, где

предусматриваются механизмы материального принуждения, где она может

быть связана с возникновением несправедливости, проистекающей из свободы

отдельных личностей). Личность сама делает свою судьбу: никто другой, —

ни человек, ни коллектив, — не могут ее в этом заменить.

 

Эти требования не носят исключительно негативного характера. Речь идет

не о том, чтобы потребовать от того или иного строя, чтобы он работал на

благо каждого человека. Недостаточно устранить очевидную тиранию, о

которой речь идет в светской хронике или политическом справочнике, чтобы

дать отпор скрытой, незаметной тирании, прикрывающейся коллективным

энтузиазмом. Этому требованию должна отвечать деятельность социального

организма в целом; соответственно одни и те же технические рецепты будут

иметь различный смысл в зависимости от того, лежит ли этот принцип в их

основе или нет. Для этого необходимо осуществить настоящую перестройку

человека; самые лучшие институты могут служить самому худшему, если

работающие в них люди не примут такое преобразование в качестве принципа

собственной жизни.

 

Но что такое моя личность?

 

Личность — не есть индивид. Мы называем индивидом распыление личности и

ее удовлетворенность таким потерянным состоянием. Мой индивид — это

неопределенный, непостоянный образ, создаваемый многократной сменой

различных персонажей, в которые я погружен, внутри которых я распыляюсь

и ускользаю от себя. Мой индивид — это неутолимое наслаждение таким

распылением, кровосмесительная любовь к моим собственным особенностям, к

дорогому мне разбуханию,

 

==57

 

которое не интересует никого, кроме меня. Это также паника, которая

охватывает меня при малейшей мысли о том, что вдруг я потеряю все это;

это зона безопасности и эгоизма, которые возводят разнообразные

укрепления вокруг себя, чтобы обеспечить себе недосягаемость, защитить

против возможной любви. Наконец, это изменчивая или вызывающая

агрессивность, которой я вооружаю индивида, претенциозность, возведенная

в ранг самосознания, юридическое и в то же время метафизическое его

освящение, которое на Западе было записано в Декларации прав человека' и

кодексе Наполеона*.

 

Материя изолирует, обособляет, вводит в заблуждение. Индивид — это

растворение личности в материи. Плеоназм: короче, индивид — это падение

личности, это покорение человека материей, которая умеет всюду ставить

свое клеймо. Личность, вопреки индивиду, — это завоевание, выбор,

самосозидание, самообладание. Она не окапывается внутри себя, она

рискует любить. Наконец, личность богата своими связями: с плотью мира и

человека, с духовным началом, оживляющим ее, с сообществами, в которых

она проявляет себя.

 

Личность — это отнюдь не мое сознание о ней. Что получаю я при каждом

вычете из своего сознания?

 

Если я немного продвигаюсь вперед, то ко мне приходят образы и я

подражаю им, они возникают в соответствии с моим темпераментом или

потакая капризу разума, или как моя уловка, как некая неожиданность: я

был этими персонажами, и они продолжают жить во мне то ли по инерции, то

ли из-за трусости; я считаю, что действительно был этими персонажами,

потому что завидую им, подражаю им и, повинуясь моде, сохраняю в себе их

черты; это персонажи, которыми я хотел бы быть и которые успокаивают мою

совесть уже только потому, что я сам стремился сыграть их образ. То

один, то другой из них овладевает мною: и ни один из них мне не чужд,

ибо в каждом из них бьется пламя, извлеченное из невидимого огня,

который горит и во мне; но каждый из них оберегает, защищает от этого

скрытого огня, который как раз и был бы способен пролить свет на все их

превращения.

 

Сбросим с себя маски и посмотрим, что стоит за ними. Вот мои желания,

воления, надежды, призывы. Разве я исчерпываюсь ими? Одни из них, весьма

привлекательные, возникают из самого моего нутра. Мои надежды, мои

воления достаточно скоро предстают передо мной как жесткие и

ограниченные системы, направленные против жизни, самопожертвования и

любви. Мои действия, с помощью которых я надеюсь наконец овладеть собой,

тоже выливаются в пустословие, и те, что мне казались самыми

подходящими, становятся наиболее чуждыми мне, как если бы в самый

последний момент я действовал по чужой указке2.

 

' Мы не отвергаем бесспорного позитивного значения Французской революции

и осуществленного ею освобождения. Мы только говорим, что в ней

радикальное зло оказалось связанным со светоносными результатами.

 

'Очевидны наши оговорки по поводу высказывания "поступок — это

личность", содержащего в себе риск превратить личность в пленника ее же

свободно осуществляемых "сиюминутных" волеизъявлений.

 

==58

 

Следовательно, все происходит так, как если бы моя личность была

невидимым центром, с которым связано все; хорошо ли, плохо ли, но она

проявляет себя с помощью знаков как скрыто присутствующий хозяин всех

движений моей жизни, который ускользает от моего сознания.

Следовательно, тому, кто способен наблюдать только видимые вещи, мы

никогда не сможем объяснить, что такое личность, если будем пользоваться

обычными словами, ибо они созданы для безличностного общения. Другим

личность предстает в качестве живого центра всех их размышлений и

открывается им, если они внимательно прислушаются к собственной

внутренней жизни.

 

Если мы назовем персональностью того вечного неудачника, который в

каждое мгновение предлагает свои услуги личности, — нечто среднее между

индивидом, его различными ролями и тем, что мы смутно ощущаем как

личностное призвание, одним словом, ту самую повседневную работу,

которую я веду с целью достижения персонализации, то моя личность не

есть моя персоналъность. Она лежит по ту сторону всего этого, она —

сверхсознательная, сверхвременная, неконституируемая целостность, более

обширная, чем то, что мы обычно видим, более глубинная, чем те

преобразования, которые я пытаюсь осуществить, чтобы достичь ее. Она

является живущим во мне присутствием.

 

Тем не менее мы можем описать личность в соответствии с тем, как это

присутствие проявляется. Здесь недостаточно представить ее как невидимую

точку, которая находится по ту сторону всех ее проявлений. Личность —

это не место, занимаемое в пространстве, не область, которую можно

очертить и которая добавлялась бы извне к другим областям человека.

Личность — это целостный объем человека, согласованность его длины,

ширины и глубины, напряжение, существующее между тремя духовными

измерениями: тем, что поднимается' снизу и воплощается в теле; тем, что

направляется вверх и поднимается на уровень универсальности; тем, что

идет вширь и приводит к сопричастности. Призвание, воплощение,

сопричастность — вот три измерения личности.

 

Моя личность — это пребывающее во мне присутствие и целостность

вневременного призвания, которое зовет меня к беспрерывному

самопревосхождению; опираясь на материю, которая захватывает ее,

личность производит остающуюся всегда незавершенной и вновь и вновь

возобновляющуюся унификацию элементов, осуществляющих во мне свое

движение. Первоочередная миссия любого человека состоит в том, чтобы

последовательно раскрывать тот уникальный шифр, которым обозначается его

место и его обязанности в универсальном сообществе, и, противостоя

материальному распылению, стремиться к объединению собственных сил.

 

Моя личность воплощенна. Следовательно, она никогда не может полностью

избавиться от материальных зависимостей, от тех условий, в которых она

пребывает. Более того, она может превосходить себя, только опираясь на

материю. Стремление уклониться от этого закона

 

' Духовная, поскольку она восходит.

 

==59

 

заранее обрекает ее на поражение: тот, кто хочет быть ангелом,

становится грубым животным. Проблема состоит не в том, чтобы отказаться

от чувственной жизни, от жизни среди вещей, внутри ограниченных обществ,

в гуще событий, а в том, чтобы преобразовать саму жизнь.

 

Наконец, моя личность обретает себя лишь постольку, поскольку посвящает

себя более высокому сообществу, зов которого она услышала и которое

объединяет в себе отдельные личности.

 

Таким образом, тремя главными видами действия при формировании личности

являются: размышление (поиски призвания); вовлечение (признание своей

воплощенное™); самораскрытие (готовность к самопожертвованию и жизни в

другом). Как только личность теряет одно из этих движений, она приходит

в упадок.

 

Подлинным злом века является то, что всем нам обычно недостает

личностного начала. Но личность постоянно преследуют две болезни:

индивидуализм и тирания коллектива. Ныне они достигли пика в своем

злодеянии, а их последствия дополняют друг друга, ибо они представляют

собой два лика одного и того же зла.

 

Индивидуализм поставил на место личности юридическую абстракцию,

индивида, лишенного привязанностей, окружения, поэзии, индивида,

которого всегда можно заменить другим индивидом, индивида, отданного на

откуп первым попавшимся силам. Из этого небытия возник капитализм,

подчинив все единой мерке — деньгам, заранее уготовив всем единые

чувства, идеи, язык, воспитание, казарменное право; и, выступая от имени

старых идеалов, он превратил анархию в наихудшую тиранию, которая

переплавляет души в анонимную бесцветную и покорную магму.

 

Индивидуализм провозгласил самодостаточным напыщенного гражданина,

отверг таинство, остался глух к духовным призывам. Капитализм возник из

этого опустошения, он назвал духовными ценностями вычурности буржуазной

морали и идеи, оправдывающие беспорядок. Он окрестил материализмом

требование справедливости и гнев обездоленных людей, поверивших в него и

пошедших за ним, чтобы затем оказаться отвергнутыми. Погоня за деньгами,

за спокойной жизнью. Тип человека (хотя он, презренный, и продолжает

сопротивляться), избавленного от всякой страсти, всякой тайны, лишенный

смысла бытия и чувства любви, не знающий ни страдания, ни радости,

обреченный на счастье и безопасность; внешне он сама вежливость,

доброжелательность, добродетельность; а в повседневной жизни — наводящее

сон чтение ежедневной газеты, профессиональная неудовлетворенность,

скука воскресных и праздничных дней, разбавляемые слухами, сплетнями,

скандалами. Когда мы прибавим сюда реснички в стиле звезды, мелкие

забавы типа йо-йо, кроссворды и картежные игры, то исчерпаем перечень

характеристик духовного мира буржуазной личности.

 

Что же касается сопричастности, то об этом лучше и не говорить. Борьба

начинается уже внутри опустошенного противоречивого индивида, борьба

бесчестная, прерываемая хрупкими перемириями, в ходе которой он не

способен что-либо любить, даже свои сражения. И кроме того, существует

семья, этот змеиный клубок, мрачный белый город,

 

==60

 

возведенный на помойке, классовая борьба — та, которая в открытую

заявляет о себе, и та, которая не осмеливается прямо назвать себя —

конкуренция, национализм, война, режим, который никогда сам не

взрывается, потому что остается неизменным в своем постоянстве.

 

Когда индивидуализм и капитализм провозглашали себя защитниками

личности, ее инициативы и свободы, они были столь же лживы, как и тогда,

когда называли себя защитниками собственности. Они защищают слова, чтобы

удобнее эксплуатировать вещи. В качестве компенсации они навязывают эти

слова, вместе с некоторыми иллюзорными идеями, людям, которые в

результате не чувствуют себя ограбленными как раз потому, что оказались

ограбленными, они забывают о реальности, связь с которой потеряли, хотя

и продолжают считать ее своей. Здесь нет никакой другой возможности,

кроме осуществления экспроприации самой экспроприации.

 

Восстановление смысла личности должно осуществляться одновременно по

всем направлениям. Если мы отдадим предпочтение одному из них, мы

рискуем совершить еще большее зло.

 

Недостаточно, чтобы личность обрела только свои "конкретно-телесные"

связи. Это, конечно, необходимо, но такое обретение остается все еще

внешним, и опасности его следует предвидеть. Губительная двусмысленность

вдохновляет крестовый поход, вовлекая в него тысячи людей, чтобы под

предлогом борьбы за жизнь свести человека к его окружению, расе, земле,

провинции (почему не к близорукости или тактильному ощущению) — ко всему

тому, что привычно ему. Личность неделимо является телом и душою, а кто

хочет быть ангелом, становится диким зверем. Согласен, мы принимаем эти

привычные старые идеи. Но чего, собственно говоря, стоит вмешательство в

"плотскую" жизнь? Помощь слабым, гарантии для претенциозных: для всех же

это еще и школа смирения и защита против различных форм буржуазного

идеализма. Но такое действие ни в коем случае не может стать

главенствующим при спасении личности. Нельзя спастись от мертвых

всеобщностей (которые ложно именуются "абстракциями") в мире особенного

(которое сводится к "конкретному"), это можно сделать, только приобщая

личность к живой универсальности, к которой взывает самая скромная вещь,

самая скромная любовь. Конкретное: но конкретное — это не то, что

находится под рукой, это то, что воспринимается как присутствие и как

призыв. Нам скажут еще: вовлечение. Но вовлекаться во что ни попадя —

это всего лишь самая низшая ступень вовлечения, и если оставаться на

этой ступени, в первую очередь на той ступени, которая обеспечивает

легкую жизнь, то возникает опасность фашизма: именно этой идеей

пропитана вся его метафизика.

 

Обновление личности не может осуществляться как усвоение идеалистических

идей, как сугубо "внутренняя" работа, не имеющая духовного основания и

не знающая границ, способная завести нас в дебри

 

==61

 

психологизма. Всякое стремление непосредственно реализовать свою

личность наталкивается на "персональность", которую мы определили выше и

которая может либо препятствовать, либо содействовать самоопределению и

саморазвитию личности. Благодаря своему богатству, весьма существенно

отличающемуся от чисто внешней привлекательности индивида, эта

персональность свидетельствует о внутреннем прогрессе личности. Но

поскольку личность всегда пребывает по ту сторону своих свершений, эта

персональность, рассматриваемая в качестве цели и, так сказать, принятая

за объект, не представляет собою никакого особого интереса; это хорошо,

каждый по-своему, осознает и революционер, жертвующий собой ради правого

дела', и художник, растворяющийся в своем произведении, и святой,

жертвующий собой ради Любви. Призвание быть личностью, таким образом, не

имеет ни малейшего отношения к поиску персональности. Личность

бесконечна, или, по меньшей мере, она выходит за пределы конечного, она

создана по образу Бога, как сказал бы верующий. Персональность же всегда

претендует на нечто конечное, всегда цепляется за него. В

противоположность индивиду, персональность включается в действие,

приобретает умение, выражает себя, но и наталкивается на препятствия,

сомневается, сдерживает себя, чем-то удовлетворяется, одним словом,

персональность способна на самоотречение.

 

Таким образом, чтобы стать личностью, недостаточно выйти за рамки

анонимного скопления индивидов. "Персональность", которой можно придать

любой облик и в которую можно влить любую кровь, как и человек, которого

можно призвать к действию — активному и напряженному, могут (в силу

своей податливости) стать более серьезным препятствием для полной

реализации личности.

 

Вопрос состоит в том, не имеем ли мы здесь два различных пути для выхода

за пределы индивидуализма и движения в направлении персонализации, еще

не получившей определенного выражения.

 

Идя по одному из них, можно было бы достичь высот персональности ценой

усиления напряжения, "агрессивности", обладания, героизма. Герой стал бы

здесь идеалом. Стоицизм. Ницшеанство. Фашизм. Разумеется, между ними

существует различие: ницшеанство — это человек-одиночка, а за победой

героя в фашистской духовности всегда стоит толпа2.

 

Другой путь мог бы вести к глубинам подлинной личности. Мы не сумеем

дать ей название, поскольку мы вообще способны давать личности лишь

приблизительные дефиниции, которые тотчас становятся ложными и

возвращают нас на первый путь, едва лишь мы захотим дать определение

тому, что невыразимо. Опыт, свойственный всякой внутренней жизни, учит

нас, что личность обретает себя, только забывая о себе, жертвуя собой; а

христианин пойдет до конца и скажет: личность

 

' К сожалению, вместо того чтобы жертвовать ею в пользу того, что ее

возвышает, случается под воздействием безликих сил, свойственных

конформизму, нивелировать ее. Величие и слабость коммунизма, поскольку в

нем перемешано и то и другое.

 

'Формулировки типа: личность — это "поступок", "напряженность",

"агрессивность", — и их политические последствия представляются нам

самой значительной двусмысленностью позиций "Нового порядка"*.

 

==62

 

обретает себя в самопожертвовании. Внутренняя жизнь отличается крайней

парадоксальностью: это место, где радушие оказывается более личностным

явлением, чем творчество, где радость обладания — это радость дарения.

Какие-то таинственные силы присутствуют здесь. Это тот путь, который

находят лишь постольку, поскольку не ищут его, и, какова бы ни была

реальность, к которой он выводит, мы знаем, что только этот таинственный

и свободный путь в состоянии привести нас к тайнам бытия. В конце этого

пути стоит святой, подобно тому как в конце первого пути стоит герой.

 

Здесь мы не претендуем ни на что другое, кроме обозначения направлений

наших поисков. Это, безусловно, запутанный узел проблем: говоря о

самоотдаче, самозабвении, мы не можем, по меньшей мере на протяжении

длительной части пути, не говорить о напряженности, агрессивности,

принуждении как о тех общих явлениях, которые находятся в самом низу,

или же слишком рано позволить великодушию обернуться легковесными

проявлениями сентиментальности. Тем не менее мы предполагаем, что в

известном смысле личность можно найти только окольным путем, достичь ее,

не ставя перед собой такой цели, в тех проявлениях реальности, которые

превосходят ее. Именно эту мысль выражает верующий, когда говорит, что

человек находит себя только в Боге, а христианин добавит — посредством

личности, воплощенной в Христе. Так же думают многие нехристиане,

которые ныне ищут в реальности огонь, который мог бы выжечь из них

эгоизм и довести до самозабвения.

 

Эта реальность, в которую вписана личность, может питать ее, когда она

пребывает в одиночестве, но также и главным образом тогда, когда она

включена в сообщество. Новое разочарование ожидает тех, кто считает, что

движение к сообществу способно спасти современного человека, особенно

если оно начинает с того, что удушает его. Позже будет видно, утверждают

они: сначала же надо уничтожить всю эту драгоценную нечисть. Выжечь

огнем. А уже потом можно создавать человека.

 

Я тоже хочу огня, но какого огня? И почему позже? Люди живут сегодня.

Сколько их останется по истечении полувекового господства конформизма?

Личность может состояться только в сообществе: но это не значит, что она

вообще может надеяться на это, укрываясь в анонимной массе, в on*.

Только сообщество личностей является подлинным сообществом. Все другие

сообщества представляют собою лишь формы тирании и анонимности. Таким

образом, сама проблема личности ставит нас лицом к лицу с проблемой

сообщества и заставляет нас задаться вопросом о том, какая форма

сообщества соответствует личности, а какая ей противоречит.

 

Итак, борьба против индивидуализма, то есть против режима анонимности,

раздробленности, эгоизма и войны. Борьба против варварского персонализма

и его анархистских или фашистских разновидностей. Поиск сущностного

единства между личностью и сообществом в соответствии с ориентирами,

которые уже в исходной точке предписывают обе эти особые единицы. Вот

линии, по которым идет персоналистская перестройка.

 

==63

 

Можно предвидеть вытекающие отсюда последствия. Предстоит работа,

которая даст возможность определить характер воспитания,

ориентированного на личность как свою основу, и механизмы, которые если

и не будут "обеспечивать" ее ход, то во всяком случае предоставят ей

шанс осуществиться в будущем, в том органическом мире, где коллективные

силы, неустойчивые в своем равновесии, рискуют устранить ее. Надо и в

самом деле обязать революционеров ставить подлинные проблемы.

 

Декабрь 1934 г.

 

3. Общностная революция

 

Возрождение считают началом такой революции. Но не в меньшей степени

Возрождение явилось точкой, с которой начался разрыв человеческих

отношений, то есть началом индивидуалистического декадентства, который

тяжким бременем давит на нас вот уже на протяжении четырех веков. В его

истоках лежит нечто большее, чем простая претенциозность отдельного

человека: личность в упоении раскрывала свои возможности, расшатывая

устои зарождавшегося феодального бюрократизма, который стал подавлять

духовное начало, как только оно утратило свою инициативу. Однако

законодатели и денежные воротилы быстро укротили ее огонь: они создали

новый бюрократизм, положили начало новому угнетению человека.

 

Наконец сегодня — новое восстание, новый бунт. В этом отношении фашизм и

коммунизм сходятся. Они представляют собою первый всплеск огромной

волны, которая начинает захлестывать всю Европу. Но здесь надо

поостеречься и не допустить очередной ошибки: это второе Возрождение

является столь же глубоким и, быть может, более значительным, чем

первое. Оно, безусловно, подрывает не только индивидуализм: разве мы не

знаем о существовании феодальных обществ, еще сохраняющих живучесть в XX

веке? Но здесь на помощь пришла история. Началась невероятная суматоха.

Люди, уставшие от своих психологических комплексов, измученные тщетными

поисками уединения, пытаются осуществить самые отчаянные, быть может,

самые безумные демарши, чтобы вновь отыскать путь, ведущий к сообществу.

По существу все их намерения и все их усилия в определенной мере

являются духовными. Но большинство из них в некоторых своих аспектах

остаются также и опасными для духовности, ибо они или останавливаются на

слишком низком уровне, или заходят в тупик. Но нельзя осуждать жизненную

инициативу за то, что ее поджидают опасности. Вместо того чтобы ворчать

по поводу этих усилий, а иногда и предавать анафеме пробуждение духа

общности, как это делают многие профессионалы, стоящие на службе

буржуазного спиритуализма, мы хотели бы определить свою ответственность

перед лицом второго Возрождения.

 

Выше мы говорили, что необходимо вновь осуществить Возрождение. Его надо

совершить в двояком плане, поскольку оно, как таковое, само является

двойственным: персоналистским и обшностным. Первому

 

==64

 

Возрождению недоставало персоналистского возрождения, а возрождение

общностное оно вообще игнорировало. Вот почему мы его используем в

борьбе против индивидуализма. Осуществить подлинное Возрождение мы

сумеем только с помощью общностной революции. Постараемся не упустить

его в свою очередь: в противном случае вскоре вновь придут законодатели

и буржуа от коллективизма, похожие на законодателей и буржуа от

индивидуализма, как и они, паразитирующие на великом деле и столь же

вредоносные; к тому же существует вероятность того — если судить по

темпам развития нынешних событий и верить пропаганде, — что их работа

может растянуться на целые века.

 

1) Инициатива и сообщество

 

Это путешествие в глубины истории понадобилось нам для того, чтобы

расставить по своим местам внешне незаметные движения, к рассмотрению

которых мы сейчас и приступаем.

 

Велеречивость уже успела наложить свой отпечаток и на общностное дело.

Оставим велеречивость для городских площадей и займемся человеческими

ситуациями, которые, собственно, и интересуют нас. Мы не будем изучать

историю "осознания" сообщества; слишком часто такое осознание питается

иллюзиями и совсем необязательно следует за подлинными достижениями в

общностной сфере. Мы не дадим обмануть себя видимостью быстрого роста

числа общностных механизмов: господин Ч может иметь большие богатства и

не обладать ничем. Если взять только видимую сторону дела, то сообщества

еще никогда не были столь многочисленными и столь добротно определенными

на бумаге: супружеская пара, семья, профессия, профсоюз, нация,

избирательный список, партии, конфессии, не забудем также Европу,

Общество национальной обороны и другие более мелкие объединения, в

которых каждый из нас может получить членский билет, помеченный в

соответствии с тем, что помимо всего прочего его владелец может

поразвлекаться на рыбалке, поиграть в общие идеи, посмотреть на

лошадиные бега.

 

Никогда еще не было так много обществ. Но никогда еще не было так мало

сообществ.

 

По этому поводу можно было бы, наверное, и не сокрушаться, если бы зло

шло сверху, если бы анархия была анархией сверхлюдей, беспорядком,

царящим среди героических личностей. Но увы!

 

Быстрый рост числа ассоциаций свидетельствует о слабости их внутренних

взаимосвязей. Дух всегда остается единством и простотой, а зло состоит

из бесчисленных усложнений. Одним из самых замечательных интуитивных

открытий Бергсона явился закон, говорящий о мгновенном распространении

абсурда, который поражает человеческое создание, как только оно

утрачивает духовность. В таком случае автоматически добытое богатство

решительно стремится прикрыть собой органическое разложение. Вот так и

возникают те внушительные организмы, которые все считают устойчивыми, но

которые в один прекрасный день рушатся под тяжестью собственной массы.

 

==65

 

Если сегодня мы захотим непосредственно изучить разложение того, что мы

называем общностным, то вовсе не ницшеанский мир станет нам опорой. Это

скорее будут общества, не имеющие собственного лица. Но как они могли бы

обрести такое лицо? Каждая личность мало-помалу отвергла себя в пользу

анонимного мира "on". Современный мир и есть такой всеобщий упадок,

массовое обезличивание. Человек, постоянно пребывая в дремотном

состоянии, не способен понять стоящие перед ним собственно человеческие

задачи. Все то, что от него требовала непокорная, но столь обожаемая

природа, все ее неразгаданные тайны и устремления человек перенес в

сферу идеала, и теперь она уже не держит его в постоянном напряжении.

Наука обещала ему укротить всех демонов, деньги рассеяли его страх,

разрушили время, сделали ненужными его постоянные усилия. По мере того

как все новые и новые бойцы получают доступ к плодам процветания, они

бросают оружие, отказываются сражаться во имя истины, подчинять себе

действительность, пускаться в приключения, принимать волевые решения,

словом, отказываются от самих себя. Такое отступничество было

зафиксировано с помощью особого безличностного языка: объективность,

нейтральность, общие идеи, общее мнение. Особое безразличие господствует